Джон Фаулз – Современная английская повесть (страница 134)

Она взялась рукой за калитку. Да, краска была свежей, гладкой, плотной и блестящей, похожей на молочный крем; солнце не успело еще вздуть ее пузырями или иссушить блеск.

Еще не поздно повернуть назад. Да, она повернет назад, не станет говорить с ним, задавать вопросы и никогда не услышит правды; вот сейчас, сейчас еще можно повернуться и припуститься бежать, пока он не увидел ее. И зачем она сюда пришла?

Выгон тихо покоился под солнцем, было тепло. Доносились лишь равномерные удары лопаты о землю, да тянуло дымком от костра.

Рут толкнула калитку, ступила во двор, медленно обошла дом и стала как вкопанная. Она увидела Поттера: он стоял согнувшись, спиной к ней. И тут до ее сознания дошло, как запустила она свой сад: здесь все цвело и зрело, здесь все явно было на своем месте, живая изгородь подстрижена, подсолнухи вытянулись на крепких стеблях в рост человека, персиковое дерево распластало свои ветви по стене дома. Осенние маргаритки собраны в пучки и подвязаны к колышкам. Ботва на только что политых грядках тянулась вверх, пышная и упругая. Вся растительность здесь была буйной, но содержалась в отличном порядке. Вот таким увидел бы Бен свой сад, проживи он еще год; он работал так же, как Поттер, не покладая рук, а потом все пришло в упадок, и это была ее вина. Она не позаботилась даже поддержать то немногое, что сумел сделать Джо.

Поттер выпрямился на минуту, опершись ногой на лопату, — невысокий и почти совсем седой человек, хотя ему было не больше пятидесяти.

Вот теперь надо уйти. Или же окликнуть его, как-то перекинуть мостик туда, к нему, через весь сад. Но она не могла двинуться с места. В просвет в изгороди ей были видны верхушки берез. Пот стекал у нее по шее, выступил на верхней губе, да и у Поттера рубашка потемнела от пота и местами прилипла к спине. Она взмокла от страха, он от работы. Но чего она боится?

Она не проронила ни звука. И тут его собака, Тил, выбежала из дома и залаяла. Поттер оглянулся. Он увидел Рут и отозвал собаку. Рут и Поттер смотрели друг на друга, и долго ни один не решался шагнуть вперед или заговорить — оба ждали, раздумывали, вспоминали и не знали, как поступить.

Собака послушно села, но принялась скулить, по телу ее пробегала дрожь. Рут протянула руку и неуверенно позвала собаку, пытаясь как-то нарушить молчание, возникшее между ней и Поттером, и Поттер, сам чувствуя то же, что она, пробормотал что-то собаке, и она, успокоенная, тотчас быстро подбежала к Рут, ткнулась мордой ей в ноги, дала погладить себя по голове. А через минуту побежала обратно в сад. Рут медленно пошла следом за ней.

— Рут Брайс, — сказал Поттер, вопросительно вгляделся в ее лицо и снова опустил взгляд на лопату, наполовину погруженную в комковатую землю. — Рут Брайс.

— Я… Я давно хотела прийти. Еще раньше. Мне надо было прийти.

Поттер кивнул. Лицо у него было странное, все как бы сплюснутое к подбородку, словно придавленное какой-то тяжестью, лежавшей надо лбом, испещренным глубокими продольными бороздами и мелкими, пересекавшими их морщинками, делавшими его лоб похожим на карту дорог.

Рут сказала:

— Славный у вас сад, — и почувствовала себя глупо. Но ведь как-то же надо было начать?

— Да. — Он снял ногу с лопаты. — Да, неплохой.

— А у нас… Я ничего не делала. Сад весь… там так много всего всяких растений и цветов, а я ничего не знаю о них. Он кажется таким запущенным. Надо было что-то сделать с ним, а я ничего не сделала.

— Я бы пришел. Если бы что потребовалось. Но я не знал.

— Конечно.

— Тебе надо бы помочь. С тяжелой работой, вскопать.

— Джо кое-что сделал — посадил бобы. Сделал, что смог.

— Понятно.

— Но этого мало. Я не должна была так запускать сад.

— Еще не поздно.

— Да.

— Увидишь, все придет. Найдется время для всего. Когда приспеет.

— Яблони… Вот с ними тоже не знаю, что делать, — на них совсем нет яблок. Одно-два. Яблони старые. Бен собирался их спилить.

— За ними же не ухаживали. Много лет.

Тил уселся у ее ног, и она наклонилась и потрогала его черную шерсть; она думала: может, завести собаку?. Будет с кем поговорить. Но у нее же есть осел Валаам и куры, а она уже с весны перестала о них заботиться, делала только самое необходимое — давала поесть, попить. Хватит ли ее еще и на собаку?

Поттер заговорил с Тилом:

— У нас гостья, видишь? У нас гостья.

Тил постучал хвостом по земле.

— Я хочу, чтобы вы рассказали мне… — торопливо проговорила Рут, боясь, что у нее не хватит мужества и она придумает какой-нибудь предлог и убежит. — Я хочу узнать все. Как умер Бен. Я давно хотела спросить, но не могла. До сих пор все не могла. Я хочу, чтобы вы рассказали мне.

— Да, тебе надо знать, правильно. Раз тебе это нужно, значит, нужно.

Костер начал разваливаться посредине, ветви и листья разлетелись в стороны, и посыпались искры.

— Люблю это дело, — сказал Поттер, глядя, как и она, в костер, — люблю разводить огонь. И дома, зимой, тоже. От него и на душе как-то теплее.

— У вас здесь так много всего — цветов разных, растений, — я никогда нигде таких не видала.

— Травы, — показал он рукой. — Мисс Фрай — та их знала. Они пахнут получше многих цветов. Я их выращиваю ради запаха, ну и красиво к тому же. А пользуюсь ими мало.

Рут подошла поглядеть на пахучие зеленые кустики травы — на душицу и отливающий серебром тимьян и высокие пушистые бледно-зеленые пучки укропа. Наклонилась, сорвала листик мяты, потерла его между пальцами, чувствуя его ворсистость и сухость, пока из него не начал сочиться сок.

— Я дам тебе всего чего пожелаешь, — сказал Поттер. — Отводки и рассаду, чтоб было с чего начать. Особого ухода не потребуется, лишь бы только принялись.

Но она отвернулась устало, ей не шло на ум делать новые посадки, что-то менять в саду; она не могла заставить себя заглянуть дальше этого вечера, дальше тех вопросов, которые вертелись у нее в мозгу. Пока она не узнает всего, не сживется с этим, ничему другому не было места. Словно она стояла у края стремнины и должна была переправиться на другой берег.

— Может, лучше пойдем в дом? — спросил Поттер.

И здесь тоже все было прибрано, все в образцовом порядке и чисто. В очаге лежали сухие поленья — крест-накрест, одно над другим. Поттер пошел вымыть руки, а Рут села в большое, тяжелое, по всему видно предназначавшееся для мужчины кресло. Комната была вся заставлена мебелью темного дерева, содержавшейся в отличном состоянии. Рут снова с недоумением подумала о том, как Поттер коротает свои вечера и почему он никогда не был женат.

За низенькими оконцами дома небо тускнело, подернутое, словно мрамор, багровыми прожилками облаков. Что ж, верно, ему так лучше, верно, молчание дома ему не мешает, и с него довольно того, что в комнате с ним собака.

Поттер вернулся, руки у него стали красными по локоть, так усиленно он их скреб, а короткие седые волоски на них были белыми, как соль.

— Выпьешь стакан сидра?

Рут видела, что он чувствует себя стесненно — должно быть, не привык к посетителям — и очень старается, чтобы она чувствовала себя как дома.

— Или чаю? Я могу приготовить чай.

— Я бы попробовала сидра.

— Сидр хороший. Добрый сидр, чистый. Прошлым летом был славный урожай яблок.

Она взяла протянутую ей кружку, почувствовала в ладонях ее прохладу. Сидр был цвета меда.

— У меня совсем в горле пересохло — целый день возился то с дровами, то с перекопкой и всякое такое, да еще наглотался дыма от костра.

— Жаркий был день.

— Да. Сухое выдалось лето.

— Каждый день солнце — оно меня прямо извело, все высохло, и вечно этот блеск, ослепнуть можно.

Поттер кивнул и сел на стул напротив нее, а собака растянулась на коврике. В горле у Рут остался мягкий, сладковатый вкус сидра. Поттер наклонился вперед, опершись рукою о колено, но не смотрел на нее, а ей вдруг припомнилось, как он пришел к ней домой в ночь смерти Бена и как он был удручен, но не сумел ни сказать, ни сделать что-нибудь перед лицом ее упрямства и горя. Рут чувствовала, что сейчас ей следовало бы как-то извиниться перед ним или поблагодарить его, но у нее не получалось. Она молча потягивала сидр и вдыхала аромат яблок.

— Я все думал пойти к тебе, — сказал Поттер, — частенько думал. Не хотелось, чтобы ты считала, будто я забыл. Гуляя с собакой, я часто проходил мимо твоего дома.

— Понимаю.

— Я разговаривал с вашим парнишкой. Если б была нужда в чем-то, что я бы мог сделать…

— Да ничего не было нужно.

— Да. Да. — Он поглядел на Рут. — Это не покидало меня, — сказал он. Все дни я так и жил с этим с тех пор.

Она смотрела на него, и ей снова стало стыдно, потому что вот перед ней был еще один человек, о котором она совсем не думала, а он знал Бена с его рождения и был близок к нему, любил его. И кто знает, как он перенес все это? Не только горе и воспоминание о тех часах, когда он был последним, кто видел Бена в живых на этой земле, и первым, кто увидел его мертвым, но еще и чувство вины, которое могло мучить его, хотя это и не его вина, что так случилось. Ей бы надо давно прийти к нему сюда, сказать ему что-то. Но что? Как? О, она завладела смертью Бена как своей собственностью, словно чем-то принадлежащим ей одной, она хотела владеть ею безраздельно, не признавала ни за кем права оплакивать его, а ведь ничья жизнь не обособлена от других.