Джон Фаулз – Современная английская повесть (страница 131)

Лежа в кровати, она вдруг отчетливо вспомнила, какой разговор был у нее с Беном в прошлом году в страстную пятницу. Они гуляли в березовом лесу, но стало очень холодно, лицо и руки у нее ломило так, словно с них содрали кожу, голова раскалывалась от встречного восточного ветра, и они вернулись домой. Сама погода, казалось, говорила о том, какой это день. Где-то между двенадцатью и тремя часами пополудни небо совсем потемнело, в саду внезапно засверкали молнии и ураганный ветер заколотил в окна дома.

— Ты послушай только, что делается!

Бен поднял голову от книги:

— Говорят, на эти три часа птицы умолкают. Все смолкает, кроме ветра.

— А еще говорят, что в пасхальную полночь скот в хлеву опускается на колени.

— Да, есть еще такие, что верят в это.

— А ты?

— Ну, знаешь, как к этому подойти. — Он встал и шагнул к окну поглядеть на бурю.

— А в три часа солнце снова должно проглянуть?

— По-моему, сегодня даже раньше. Видишь?

Он показал на клочья облаков, разметанные ветром, словно ткань, разодранная безжалостной рукой, и на голубые просветы между облаками. На траве еще лежали градины, но они уже начинали таять.

Рут стала возле него. Он сказал:

— Когда-нибудь…

— Что — когда-нибудь?

Он ответил не сразу.

— Я часто думаю об этом. О смерти. В такие дни, как эти. Сегодня.

— Не надо!

Он поглядел на нее с удивлением.

— А ты разве не думаешь?

— Я… Не знаю. Но я не люблю страстную пятницу, хочется, чтобы она скорее прошла.

— Почему?

— Чтобы настала пасха.

— Но сначала должна же пройти пятница.

— Я пойду приготовлю обед.

— Рут! Ты думаешь когда-нибудь о смерти?

— Нет. Не знаю.

Хотя не так уж много времени прошло со дня мирной кончины крестной Фрай — а Рут тогда ведь думала о смерти, и ей казалось, что так и должно быть, все мудро и правильно. Крестная Фрай была очень старенькая и спокойно ждала смерти, принимала ее светло.

Рут покачала головой:

— Пока еще нет. О своей смерти или о твоей?

— Вот именно. О моей и о своей.

— Нет… Это когда мы станем очень старыми или очень больными. Тогда. Впрочем, я еще думаю о смерти, когда умирает какое-нибудь животное. Но это совсем другое дело.

— Почему другое? И почему мы не должны думать об этом? Ведь если ты подумаешь о смерти, ты же знаешь, что…

— Я не хочу о ней думать.

— Но ведь дело же не в ней. В конечном счете дело же не в ней. Разве ты не понимаешь?

— Это еще не значит, что мы должны думать о ней и говорить. Сейчас нет. Пока еще нет.

— Должны.

Она слышала все, что он говорил в тот день, и все запомнила, но по-настоящему так и не поняла.

— Как раз должны. Она вокруг нас, и внутри нас, и рядом. Это мы. И стоит тебе это понять, как она потеряет свое значение.

Рут с внезапным испугом схватила тогда Бена за руку, стараясь вернуть его себе, вернуть к действительности; когда он говорил так, ее страшила возникающая между ними пропасть, страшило то, что он, казалось, что-то знает и что-то может произойти.

— Не надо… Не надо говорить об этом, ты не должен говорить о смерти. Ты не можешь умереть, никогда, никогда. Я не позволю тебе умереть.

— Ах, Рут. — Он поглядел на нее как-то понимающе и печально. — Ах, Рут.

Ей казалось, что он только что сейчас, здесь, в тишине этой комнаты громко произнес эти слова, и она видела перед собой его лицо, каждую черточку. И ему была уготована смерть.

Она села в постели, потрясенная. Откуда возникло это? Откуда пришла к ней эта мысль? Ведь это была не припомнившаяся фраза и не игра воображения — это было познание истины, самой главной для нее истины. Ему была уготована смерть.

Она снова откинулась на подушки, не в состоянии этого осмыслить и вместе с тем зная, что это так. Она уснула, спала без сновидений и проснулась на жемчужно-розовой пасхальной заре от первого щебета птиц.

Вчера, куда ни глянь, повсюду были деревья и цветы; сегодня, когда она поутру шла в церковь, везде были птицы. Снова ярко светило солнце, как и предсказывал Джо, но трава была вся в тяжелых каплях росы, и башмаки Рут промокли, прежде чем она прошла через сад. Под горой, в кустах, пеночки неумолчно выводили свои звонкие трели, а высоко над головой едва различимые в сиянии жаворонки чертили в небе свои спирали, и лилась на землю песня. Она увидела в поле фазанов, умных птиц, которым посчастливилось избежать ружья, и теперь они гуляли на свободе, благо сезон охоты пришел к концу, и самцы волочили шлейфы своих хвостов, отливавших ржаво-красным золотом и медью. Все вокруг пело, и Рут казалось, что весь земной шар с мелодичным жужжанием вращается в пространстве. Она думала: мне еще дано быть счастливой, дано сохранить рассудок. И в ней крепла уверенность, что это состояние должно продлиться, хотя бы на сегодняшний день, а быть может, и дольше — пока стоят солнечные дни. И было ощущение, что она словно бы плывет над землей, покинув свою земную оболочку.

Джо ждал ее на дороге: он был серьезен и казался — в своем темном воскресном костюме — старше и выше ростом. Сегодня она уже не уловила в нем никакого сходства с Беном.

Последний раз она была в церкви на похоронах Бена. Нет, она не станет вспоминать тот день, это было позади, сейчас она должна думать только о сегодняшнем дне и стараться понять. Она должна найти свое место среди всех этих людей и не обращать внимания, если они будут глазеть на нее и судить и рядить о ней. Но, увидев, как они поднимаются на холм впереди нее и стоят кучками на паперти, она крепко сжала кулаки и ощутила удары сердца в горле.

— О, Рут, погляди, погляди!

Они подходили к воротам кладбища. Она посмотрела, куда указывал ей Джо.

Неужто она была слепа год назад? Неужто и тогда все было таким же? Церковный двор сиял, словно цветущий сад, почти все могилы были в живом убранстве — голубом, розовом, маслянисто-желтом — на фоне влажного мха и свежей, ярко-зеленой травы, и казалось, что и взаправду все словно бы возродилось, все танцевало в солнечных лучах, все ликовало, освобождаясь от всяких пут. Рут медленно прошла через лужайку к боковому приделу церкви и остановилась, глядя на могилу Бена. Могила засверкала перед ней, словно солнце, выглянувшее из-за туч. Не было нужды — да ее и не потянуло подойти ближе.

Джо коснулся ее руки.

— Ты видишь, — сказал он, и голос его был полон изумления. — Так и должно было быть. Все так. Все правильно.

— А ты разве сомневался?

— Только раз, — сказал он осторожно. — Когда-то.

Только раз. Рут почувствовала, как близки они были друг к другу — Джо и Бен — в своем видении и понимании мира. Джо обладал таким же ясным взглядом на истинное, на то, что скрыто глубоко под поверхностью вещей. Он всегда видел все в гармонии, а к ней самой это приходило лишь в редкий миг озарения. Дар ангелов; они — Бен и Джо — обладали им.

Когда Рут вошла в церковь, ей показалось, что перед ней открылась залитая солнцем просека в лесу — столько было цветов, и листвы, и ароматов: алтарь, и кафедра, и купель, и решетка алтаря — все было обвито гирляндами белых и золотых цветов, подоконники обложены мхом, в котором цвели колокольчики, и солнце било в окна, бросая дрожащие цветные блики на каменные стены, заставляя загораться медь распятия и аналоя. Чувство счастья было единственным, всепоглощающим в ту минуту, когда Рут прошла между рядами скамей с высокими спинками прямо вперед, к алтарю, и поглядела по сторонам, отвечая улыбкой на каждый встреченный взгляд, не тревожась, если в этом взгляде она ловила порой недоумение и настороженность. Она опустилась на ту же самую скамью и на мгновение увидела все, как оно было тогда, — увидела длинный светлый гроб, который, казалось, заполнял собой все пространство церкви, весь мир.

И не те — пришедшие сейчас из деревни, кто был здесь рядом, сидел на скамье или стоял, преклонив колени, — были особенно ощутимы ей, а те, что молились тут когда-то и чей воскресший, освобожденный дух, исполненный добра, и сила чьих молений, казалось, незримо присутствовали всюду, и она чувствовала себя как бы частицей огромной, живой, движущейся, трепещущей ткани, все нити которой были неразрывно связаны, сплетены воедино, проникая друг в друга, поглощая друг друга и в то же время живя каждая сама по себе, полностью, неповторимо. И снова ей слышалась странная музыка, звучавшая как бы внутри нее и вместе с тем доносившаяся откуда-то из дальней дали.

И тут же ей подумалось, что, быть может, она попросту сходит с ума, что горе иной раз переходит в такого рода безумие, которое не порождает ни слез, ни отчаяния, а бездумность, невидимые видения, беззвучные звуки, обманчивые утешения.

Она открыла глаза и снова увидела цветы и солнце на стенах — все было живым, всамделишным и прекрасным; она не вообразила их себе, как не придумала ни радости, которую они ей давали, ни успокоения. И когда вышел клир и все встали и запели пасхальный гимн, она впервые — впервые не со дня смерти Бена, а с первого своего дня здесь — почувствовала себя не чужой этим людям, почувствовала, что и они тоже — часть ее жизни, как и она — часть их жизни, и не должно быть больше места ни ее подозрительности, ни ее враждебности, ни ее страху, ни ее гордости, что в этом таится опасность, ибо это разъедает душу и может в конце концов стать погибельным для нее. Все, все открылось ей в это пасхальное утро и стало понятным и внушило веру в добро. Она опустилась на колени. И промолвила про себя: «Я больше не буду поддаваться злу, не буду плакать из жалости к себе, не буду подвергать сомнению то, что истинно, перестану быть неблагодарной. Я буду жить, как надо. Буду жить, как надо». И ей казалось невозможным, чтобы могло быть иначе. Так была она исполнена сил и уверенности и сознания цели, так далеко позади остались ночи горечи и отчаяния.