Джон Фаулз – Современная английская повесть (страница 115)

— Нет.

Джо. Как это он в четырнадцать-то лет так все понимает, так знает, что надо делать, как говорить? Он невысок для своего возраста и сложением в отца — такой же широкоплечий, с широкими ступнями и запястьями. А Бен и Элис высокие и тонкокостные — оба в мать.

Джо аккуратно зажарил два яйца, поливая их жиром, пока желтки не покрылись тускло-кремовой пленкой. Похоже, он все умеет делать. И делает хорошо, потому что добросовестен и терпелив. Он подошел к буфету достать тарелку, остановился, поглядел на Рут. Она отрицательно покачала головой. Но ей приятно было смотреть, как Джо ест яичницу, намазывает на хлеб масло: лицо его серьезно, спокойно, и им обоим так легко вдвоем.

Она впервые увидела Джо несколько дней спустя после первой встречи с Беном, и между ними сразу возникла симпатия и взаимопонимание. Джо рассказал ей, как заметил однажды в лесу удода и просто онемел от восторга — так необычайна и красива была эта птица в ее экзотическом оперении и с хохолком.

— Никто мне не поверил, — сказал он, — и я пожалел, что рассказал им. Но все-таки все отправились в лес поглядеть на него. А я знал, что им его не увидеть — слишком уж много подымали они шума, этак ничего никогда не увидишь. Они же сказали, что мне это, верно, пригрезилось, а подумали-то небось, что я просто вру. Но это был удод. Я знаю, я видел его.

На другой день он пришел к ней, в дом крестной Фрай, где она тогда гостила, и принес книгу о птицах — показать ей.

— Эта книга принадлежала моему прадеду. — Он с величайшей осторожностью перелистывал страницы. — У нас в доме много таких вещей, только никто ими не интересуется, кроме меня.

Книга была тяжелая, переплетенная в темно-красную, цвета вина, кожу, и перед каждой картинкой был вложен лист папиросной бумаги. Гравюры были цветные и очень точно воспроизводили тончайшие оттенки оперения птиц Рут и Джо долго рассматривали изображение удода.

— Может, я уже никогда в жизни не увижу больше такую птицу. Они редко залетают сюда. Но я все-таки видел ее однажды. И этого не забудешь.

Джо знал также, где водятся зимородки — над ручьем, в дальнем конце райдаловского леса, — и однажды жарким тихим послеполуднем повел ее туда и по дороге учил, как надо двигаться, чтобы никого не вспугнуть. На синеве птичьих крыл играли блики сверкающей глади ручья.

— Я никому не говорю, где их гнезда, — сказал Джо. — Я прихожу сюда один.

— Но ты же привел сюда меня.

— Ну да.

— И не боишься, что я расскажу кому-нибудь?

Джо, полу отвернувшись, глядел за ручей, туда, где полого поднимался вверх противоположный берег.

— Ты — нет, — сказал он. — Ты не расскажешь.

Так между ними возник первый секрет, и Рут хотелось сказать что-то, выразить ему свою благодарность, но у нее не нашлось слов. Это было три года назад. Джо только что сравнялось одиннадцать лет, он был совсем еще маленький мальчик, с короткой стрижкой ежиком, и все же уже тогда была в нем эта удивительная мудрость и умение постигать мир.

Джо съел яичницу, вымыл и вытер тарелку. Рут стояла возле стола. Воспоминание о том, как она возвращалась домой с рынка, и о последнем вечере, проведенном с Беном, светлым отблеском лежало на мраке, заполнившем ее мозг. Она чувствовала себя как бы отстраненной, отторгнутой от окружающего мира. Время остановилось в то мгновение в саду, когда ей передалось, что Бен умирает. И она не могла поверить, что оно когда-нибудь потечет снова.

Джо провел кончиками своих широких пальцев по граням кристалла.

— Розовый кварц.

— Да. Я раздобыла его в Тефтоне. В подарок Бену.

— Есть и желтый кварц, желтый, как масло, ты можешь купить и такой. Бывает и белый, и голубой. Но голубой редкий.

Бен-то ведь сказал, что Джо наверняка все знает о кварцах.

— Его тут могут нечаянно столкнуть на пол. Расколоть. Ты бы положила его на рабочий стол.

— Нет. Пусть лежит здесь.

Ничего не надо менять. Ничего. Она подумала, что Бен мог умереть днем раньше и никогда не увидеть кристалла, не узнать, какой она хотела сделать ему подарок. Но он узнал.

Когда плита раскалилась, Рут решила принять ванну и стала с судорожной поспешностью стаскивать с себя одежду, которая была на ней весь предыдущий день и всю ночь, и она чувствовала себя в ней неопрятной.

Едва тело ее погрузилось в горячую воду, ей показалось, что оно словно бы тает или уплывает куда-то далеко-далеко на этой мягкой, убаюкивающей волне, и это отвечало ее желанию; намыливая руки, ноги и живот и ополаскиваясь, она чувствовала удивительное успокоение, и ей вспоминалось при этом, как ее купали, когда она была еще ребенком.

Она подумала: «Пока я лежу здесь и вокруг меня вода, ничего не может произойти».

Она закрыла глаза, и сквозь веки просочился струящийся бледно-зеленый и голубой свет, а на фоне его что-то серебрилось и сияло, словно далекая звезда. Ноги ее в воде казались невесомыми. Может быть, именно так и тонут, и она, словно бы идя на дно, не испытывала ни страха, ни боли и не пыталась противиться погружению. Ей казалось, что Бен здесь, подле нее, и лицо его слегка хмурится, но не сердито, а словно бы недоумевающе. Ей хотелось протянуть руку, коснуться его лица, но он отдалился куда-то и стал для нее недосягаем. Но это не встревожило ее, она готова была лежать так в воде вечность и ждать его.

— Рут…

Голос донесся откуда-то из другого мира.

— Рут.

И стук в дверь. Она открыла глаза, но не могла сообразить, кто это зовет ее. Никто не должен был прийти сюда.

— Ты слышишь меня? Рут! С тобой ничего не случилось?

Джо.

Вода в ванне совсем остыла, поверхность ее подернулась тусклой мыльной пленкой. А кожа на пальцах Рут побелела и сморщилась.

— У меня все в порядке.

— Я схожу напою осла.

Рут совсем забыла про него.

Она вышла из ванны, полностью очнувшись, и почувствовала холод. Белизна стен, белизна фаянсовой раковины и ванны, блеск оконного стекла слепили ее, резали глаза, ей захотелось защититься рукой от этого слишком яркого света; она принялась вытираться, и полотенце было грубым и жестким и царапало ей кожу. Она вернулась из своего сна, где ей было так тепло и спокойно, в эту унылую комнату. И все было слишком реальным, чтобы это вынести.

— Может, мы сыграем с тобой? — сказал Джо. — В шашки или, если хочешь, в домино.

На дворе моросил дождь — мелкий, похожий на туман, — и небо было сизо-серым, как крыло чайки. Рут подумала, что уже далеко за полдень, а может быть, и того позже, кто его знает. Джо съел кусок холодного мяса, а она выпила молока, а потом еще чаю. Дом, казалось, полнился шипеньем, бульканьем (кипел чайник) и привкусом и запахом темных, прелых листьев. Когда она не пила чая, рот у нее становился сухим, как мел.

Что сказал Джо? Она поглядела ему в лицо, стараясь припомнить. И не могла. Дождь шелковыми нитями струился по стеклам окон.

— Джо, я не хочу, чтобы они снова приходили сюда. Я не хочу их видеть. Никого из них.

— Понятно.

— Если они придут сюда… — Она крепко сжала кулаки, и ногти до боли впились в ладони.

— Ладно. Я скажу им.

— Но ты не уйдешь, Джо?

— Конечно, нет.

— Вчера… Вчера вечером… — Она глубоко перевела дыхание, стараясь, чтобы слова улеглись в голове, прежде чем она вымолвит их вслух.

— Ты был там? Когда они пришли в Фосс-Лейн, после того как это случилось? Они сказали тебе?

— Я отворил дверь. Это был мистер Рэнкин.

Она пыталась увидеть это своими глазами.

— Мама лишилась чувств, и они дали ей коньяку и нюхательной соли. Ее пришлось уложить в постель.

В его голосе звучала отчужденность, словно он рассказывал о ком-то чужом.

— А ты? Что ты сделал?

Она с ужасом подумала, что никто не позаботился о нем, не попытался его утешить.

— Я ушел из дома. Я шел, поднялся на гору и спустился по другую сторону. Я шел долго.

— Совсем один?

— Да. Я думал. Больше ничего. Мне не хотелось плакать. Хотелось просто побыть одному и подумать.

Джо припоминал, как это было. Он нащупал в кармане перочинный ножик, оправленный в кость, — подарок Бена в прошлогодний день его рожденья — и то и дело сжимал его в руке, стараясь почерпнуть в этом мужество.

По ту сторону горной гряды все было пустынно и мирно, покоясь в лучах заходящего солнца. Он лег в траву ничком и поглядел поверх маленьких лужаек, похожих на зеленые подушки, и поверх медно-коричневых перелесков между ними. Вдали — лиловатые и голубовато-серые в гаснущем свете — лежали холмы и плато соседнего графства.

Джо сказал:

— Мне казалось… — И умолк. Как мог он объяснить Рут это странное чувство гармонии, пронзившее его тогда: словно что-то стало на свое место — что-то искомое, как составная часть головоломки, и вдруг связавшее все воедино. Никогда мысль о смерти не пробуждала в нем таких чувств. Это было за гранью здравого смысла, разве не так? Он должен был испытывать горечь и чувство утраты и что все рушится, все бессмысленно и бесцельно. Так что же мог он поведать ей?