Джон Фаулз – Башня из черного дерева (страница 15)

– Да нет, что вы. Я прекрасно вас понимаю.

Мышь улыбнулась:

– Ну и зря. Вы-то несравнимо лучше.

– Сомневаюсь. Но это к делу не относится.

– Вот, собственно, и все. Да, еще, в самом конце Том отправился за фотоаппаратом – мы ведь бросили рюкзаки во дворе. Генри говорит мне, что я ужасно привлекательная «девчурка», жалко, хотел бы он быть помоложе. Ну, я засмеялась, говорю, а я хотела бы быть постарше. Тут он вдруг берет мои руки в свои. И целует мне руку. Ужасно старомодно. Так все быстро получилось. Вернулся Том, сделал несколько снимков. Вдруг Генри говорит, может, останетесь – приглашаю на ланч. Но мы подумали, это он из вежливости и нам следует отказаться. Идиоты! Он никогда ничего не делает из вежливости. Без причины. Может, я тогда уже это поняла, что-то такое в его взгляде… Но я знала – Тому надо ехать дальше. Ну, этот отказ все сразу как-то разрушил. Знаете, как это бывает, отказываешь кому-то в чем-то, просто считаешь – это ему вовсе не важно, потом – слишком поздно – понимаешь, что очень важно. – Она мельком глянула в сторону ели. – Думаю, он решил, что мы все это затеяли просто для смеха, что сам он нам вовсе не интересен. Так оно и было, в общем-то. Он же – знаменитость. По-дурацки все вышло. Будто мы просто за знаменитостями охотимся. – Она помолчала. – Странно. Когда мы уходили, у меня такое гадкое было чувство. Хотелось вернуться.

Мышь долго молчала. Уродка скрестила на траве руки и удобно, как на подушку, уложила на них голову, лицом к подруге.

– Вернулись в Лондон. Через два семестра – девять месяцев прошло, – а я себе места не нахожу. С Томом все кончилось. Чувствую, ничего я в Королевском колледже не получаю. Они тут ни при чем. Все дело во мне самой. – Ее пальцы снова принялись теребить траву. – Когда познакомишься со знаменитым художником, начинаешь смотреть на его работы совсем иначе. Начинаешь видеть. Я не могла забыть тот августовский день. Как мы низко поступили с этим человеком, а он-то ведь всего-навсего несчастный одинокий старик, к тому же еще и не умеющий выражать свои мысли словами. Ох, ну и много еще всего в том же роде… И о собственной работе. И в один прекрасный день я села и написала ему письмо. О себе. И о том, как мне жаль, что мы отказались от ланча. Жаль, что вот так взяли и ушли. И что, может, ему нужна помощь по дому. Или смешивать краски. Да все, что угодно.

– А он помнил, кто вы?

– Я послала ему один из снимков, которые Том тогда сделал. Генри и я – стоим рядом. – Она улыбнулась каким-то своим мыслям. – Письмо это было из тех, что, как только отправишь, в дрожь от стыда бросает. При мысли, что ты такое написала. И я знала – он не ответит.

– Но он ответил.

– Телеграммой. «Всегда рад взять хорошенькую девушку. Когда?»

– Генри – лапочка, – сказала Уродка, – весь в этом. Без обиняков.

Мышь глянула на Дэвида и поморщилась.

– Приехала, ни о чем таком и не помышляя. Разумеется, я слышала о его прошлом. О его репутации. Но думала: я с этим справлюсь. Установлю отношения сама – дедушка и внучка, и все тут. А не то – просто уеду. Если станет совсем уж невмоготу. – Она снова потупилась. – Но у Генри имеется одно совершенно необыкновенное качество. Прямо мистика какая-то. Не говоря уж о его картинах. Он как-то умеет… растворить, рассеять что-то в тебе… Какие-то вещи уже не кажутся важными, теряют значение. Ну, вот это, например. Учишься не стыдиться своего тела. И наоборот: стыдиться условностей. Он как-то раз прекрасно это сформулировал. Сказал: исключения не подтверждают правил, они просто суть исключения из правил. – Ей явно не хватало слов. Она улыбнулась Дэвиду. – Тяжело объяснять это, кто нас поймет? Надо просто влезть в нашу шкуру, чтобы понять.

– А вообще-то все это скорее на уход за больным похоже, – сказала Уродка.

Помолчали. Потом Дэвид спросил:

– Ну, а вы как сюда попали, Энн?

Ответила ему Мышь:

– Мне становилось трудновато. Не с кем словом перемолвиться. В Лидсе мы вместе квартиру снимали. Переписывались. Я знала, что Энн не очень-то довольна тем, как у нее преддипломная практика идет. Ну, как только она закончила…

– Я приехала на одну недельку. Ха-ха!

Дэвид взглянул вниз, на ее повернутое к подруге лицо, и ухмыльнулся:

– Во всяком случае, это интереснее, чем живопись преподавать?

– И лучше оплачивается.

– Ну, он-то может себе это позволить.

Мышь возразила:

– Приходится даже возвращать ему деньги. Контракта у нас никакого нет. Он просто швыряется деньгами – дает, не считая. Сто фунтов. Двести. А если мы с ним вместе в Ренн едем, мы стараемся на платья в витринах не глядеть. А то он обязательно купит.

– На самом-то деле он очень добрый, – сказала Уродка и перевернулась на спину.

Мальчишеская грудь с очень темными сосками, кустик крашеных красно-рыжих волос на лобке. Приподняла ногу, почесала над коленкой и снова опустила.

– Работать с ним – удивительно, – продолжала Мышь. – Он невероятно терпелив. Ничто не выводит его из себя. Ни живопись, ни рисунок. Знаете, мне мои работы иногда просто отвратительны. Вы рвете свои работы? Генри свои выбрасывает. Но всегда с сожалением каким-то. Вещь сотворенная для него священна. Даже если не удалась. С людьми он таким не бывает. – Она замолчала. Покачала головой. – И в студии он молчит. Почти всегда. Словно немой, будто произнесенное слово может все испортить.

Уродка проговорила, глядя вверх, в небесную голубизну:

– Еще бы. С его-то манерой этими словами пользоваться. – Она очень похоже передразнила старика: – «У тебя менструация, что ли?» Ну, скажу я вам! – И она подняла к небу открытую ладонь, будто отталкивая подальше это воспоминание.

– Ну, как-то он должен все это компенсировать.

Уродка пощелкала языком, соглашаясь:

– Да, я понимаю. Бедняга. Старый, как черт. А это для него, наверно, самое ужасное.

Она повернулась на бок, оперлась о локоть и взглянула на Мышь:

– Слушай, Ди, странно, правда? Он еще кое-что может. И по-своему даже сексапильный, хоть и старый совсем и смешной. – Она повернулась к Дэвиду. – Знаете, когда я в первый раз… ну, представляешь себе ребят своего возраста и всякое такое… Но он наверняка был просто потрясающий… Когда молодой был… и, о господи, только послушать, что он рассказывает! – Уродка снова состроила Дэвиду клоунскую гримаску. – Про старые славные деньки. Что это такое он нам заливал позавчера, а, Ди?

– Не глупи. Это же сплошные фантазии.

– Вот черт старый! Очень надеюсь, что ты права.

Мышь возразила:

– Это и не секс вовсе. Контакт. Воспоминания. Связь человека с человеком. Это он и пытался объяснить вчера вечером.

Дэвид наконец понял, чем девушки отличаются друг от друга. Одна всячески стремилась преуменьшить сексуальную сторону в отношениях со старым художником, другая ее значение признавала. И кроме того, совершенно интуитивно он чувствовал, что Уродка пользуется его присутствием, чтобы высказать свое несогласие с подругой, и тут он был полностью на ее стороне.

– Эта его экономка, да и муж ее тоже, должно быть, люди весьма широких взглядов?

Мышь разглядывала траву перед собой.

– Только никому не говорите, ладно? Знаете, где Жан-Пьер провел конец сороковых и все пятидесятые? – Дэвид помотал головой. – В тюрьме. За убийство.

– Ну и ну!

– Убил собственного отца. Какой-то семейный спор из-за земли. Французские крестьяне. Матильда служит у Генри экономкой с сорок шестого, когда он из Уэльса в Париж вернулся. А ведь он знал тогда про Жан-Пьера. Матильда сама мне все это рассказала. Генри не может поступать плохо: он безупречен. Ведь он не оставил их в беде. Был с ними.

Уродка фыркнула:

– Особенно с Матильдой.

Мышь взглянула на Дэвида вопрошающе:

– Помните грузноватую модель его первых послевоенных полотен? Ню?

– Господи, да мне и в голову не пришло.

– Матильда никогда даже не упоминает об этой стороне их отношений. Говорит только, что «месье Анри» помог ей обрести веру в жизнь. Помог ждать. И она – единственный человек на свете, с кем он никогда – ну, просто ни за что – не выходит из себя. Тут как-то на днях, за обедом, он совершенно слетел с катушек – обозлился на Энн за что-то. Выскочил из-за стола и марш на кухню. Минут через пять захожу туда. Сидит себе, как миленький. За столом. Вместе с Матильдой. Он обедает, а она ему письмо от своей сестры читает. Ну прямо священник со своей любимой прихожанкой. – Мышь коротко усмехнулась. – Позавидуешь, право. Или ревновать начнешь.

– А вас он рисовать не пробовал? Ни ту ни другую?

– У него руки сильно дрожать стали. Но пару рисунков он сделал – Энн. Один просто прелестный, шуточный. Знаете знаменитую афишу Лотрека[92] – Иветт Гильбер? А это – пародия на нее.

Уродка запустила растопыренные пальцы в стоящую торчком шевелюру, взбила волосы и устремила ладони к небесам:

– А как быстро он это сделал! За полминуты всего. Ну, может, за минуту, самое большее, а, Ди? Фантастика. Правда-правда.

Она перевернулась на живот и подперла подбородок руками. На ногтях – ярко-красный лак.

Мышь снова внимательно посмотрела на Дэвида:

– А он с вами о вашей статье не заговаривал?

– Только чтобы сообщить, что названных там имен в жизни не слыхал. Кроме Пизанелло.

– А вы ему не верьте. Память на картины у него совершенно невероятная. Я сохраняю некоторые его наброски. Знаете, вот он пытается рассказать о какой-нибудь картине, а тебе непонятно, какое полотно он имеет в виду. Он тогда берет и рисует. Как Энн говорит – молниеносно. И точно. Абсолютная память.