МОЛИТВА XXII
Предвечный всеблагий Боже, прибежище мое и защита моя[789] — но также и враг всякой защищенности[790]; не дающий нам ни на мгновение усомниться в Своей любви — но также всякое мгновение требующий от нас деяния во имя этой любви, — дай мне всякое мгновение жизни моей чувствовать присутствие Твое и следовать путями Твоими, хотя бы и не ведал я Тебя прежде. Всякий, пребывающий в мире подлунном, подобен земледельцу, что взял участок земли в аренду. Езекии продлил Ты аренду сию на пятнадцать лет[791], Лазарю же возобновил заново — и неведомо нам, какой срок положил Ты ему волей Своей: но Ты никогда не гасил вовсе пламя, сжигающее нас день за днем, так что всегда мог разворошить старые угли[792] и облечь нас смертию[793], ибо даже в этих милостях Твоих была лишь отсрочка приговора, произнесенного над телом, коему суждено сойти во прах. И так же поступаешь Ты с душами нашими, всемилостивый Господь, Который при том есть и Господь гнева: Ты никогда не прощал совершенного греха настолько, чтобы раскаявшийся грешник более не впадал в грех; и разве был человек, столь желанный Тебе в очах Твоих, что Ты очистил его ото всякого греха и стал бы он безгрешен. Однако разве не было бы то унижением великодушия и умалением полноты милосердия Твоего — ревниво и подозрительно оглядываться на грехи, которые преследуют нас своим повторением, как приступы лихорадки, — но которые похоронил я в крестных ранах Сына: будь они моими грехами ныне, воскресни они к жизни — они бы предали меня смерти, — но переложенные на Него, Кто есть источник жизни[794], они мертвы; но полагать, будто нынешнее милосердие Твое покрывает все мои будущие преступления, что не осталось в душе моей ни смрадной смолы, ни черного угля, питающих пламя греха, — сие помышление противоречило бы всему миропорядку и оскорбляло бы все мироздание. А потому — положи меру милосердию Твоему, Господи: да будет милость Твоя к душе моей такова, что в мгновение слабости душевной я не подумаю, будто милосердие, являемое мне Тобой, не столь искренне и сердечно, как милосердие, явленное тем, кто всецело и воистину с Тобой примирился, -и чтобы не считал я нынешнее милосердие Твое противоядием от всякого яда[795], тем самым подвергая себя искушениям, полагая в заблуждении дерзостном, будто милосердие Твое всегда и всюду будет мне щитом и покровом, и сколь бы ни ввергал я себя в грехи новые, всегда смогу вымолить у Тебя снисхождение и милосердие, — ибо легко была Тобой дарована мне эта милость, в которой ныне пребываю.
XXIII. Metusque Relabi
Они предупреждают меня об ужасной опасности повторного заболевания
Johann Daniel Mylius, Philosophia reformata, 1622.
Иоганн Даниель Милий, Реформированная философия, 1622 г.
МЕДИТАЦИЯ XXIII
Тело человеческое подобно городу населенному, однако когда в городе отзвонил набатный колокол, возвещающий о пожаре, и пламя потушено, и разбросаны угли, можно лечь и уснуть, зная, что миновала опасность; с болезнями же телесными — иначе. Пусть лечение и диета заставили распасться золой угли заразы — разве избыт страх, что болезнь может вернуться вновь, — вернуться преисполненной куда большей ярости, чем та, с которой она обрушилась на нас впервые. Даже предаваясь наслаждениям и претерпевая муки, мы не можем забыть, что довлеет нам корысть, страсть к обладанию, к Meum et Tuum[796]; ничто не способно ублажить человека более, чем его наслаждение, и человек наиболее склонен к наслаждениям, уже им испытанным, во всей полноте их радостей, в прошлом — и тем самым ему принадлежащим, также как более всего боится он страданий, через которые довелось ему когда-то пройти, познав всю горькую глубину их. Так тот, кто снедаем алчностью, чьи чувства подчинены одержимости накоплением, а все способности направлены к преумножению того, чем обладает он — и только в том обретает он радость, — недоуменно дивится, как можно получить наслаждение от свободного дарения, от раздачи принадлежащего тебе. Но разве не то же самое с болезнями телесными: страдающий падучей удивляется, почему кто-то утверждает, будто подагра сопряжена с невыносимыми болями, а тот, кто страдает лишь зубной болью, боится ее не менее, чем иной боится какой-то другой напасти, и так — с каждым. Болезни, через которые мы не прошли сами, способны лишь подвигнуть нас на сочувствие тем, кому выпало их испытать на себе. Но и само это сочувствие не слишком глубоко, если только мы сами хоть в малой мере не прошли через то, чему мы сострадаем и соболезнуем у ближних наших. И, однако, когда те же самые муки мы испытываем в их средоточии, в точке экзальтации[797], где они достигают наивысшего предела — в нашем собственном теле, одна только мысль о том, что они могут повториться, вызывает в нас дрожь. И если нам суждено идти, задыхаясь, через пустыни жара, плыть через океаны пота[798], бодрствовать без сна ночь за ночью — когда кажется, что ночи не будет конца, и стенать дни напролет, когда кажется, что не склонится день сей к вечеру, — словно Природа взбунтовалась и слила воедино день летнего и ночь зимнего солнцестояний, разделенные между собой шестью месяцами — слила в один астрономический день, чья природа нарушает чин Природы, — если суждено нам стоять, как бойцу перед схваткой со старым врагом, и ждать, покуда вернутся врачи, удалившиеся на консилиум, — вернутся, чтобы дать сигнал к бою или отменить поединок, — ждать, не ведая, в какой мере благоприятные симптомы течения болезни повлияют на решение этого жюри, — если суждено нам еще раз пройти тем же путем, и не ведать, каков же будет конец его, то сие состояние, — положение сие, сие бедствие таковы, что в сравнении с ними всякая иная болезнь есть исцеление: сколь бы яростно ни пожирала нас она — несравненно легче вытерпеть приносимые ею муки. Так к бедствиям, ниспосланным нам по второму кругу (и разве не сами мы навлекли их на себя, разве есть несправедливость в том, что обрушились они на нас вновь?) прибавляются еще и те, причина коих — в смятении, что таится в нас самих: и вот мы подобны городу разрушенному — но разве не соучаствовали мы в этом разрушении? — Мы не только стоим под кровлей рушащегося дома, мы сами обрушиваем ее на себя[799]; мы не только жертвы палача (сие подразумевает вину), мы сами — палачи (а сие подразумевает позор и бесчестие), но горше всего то, что мы — палачи самих себя (а это уже сопряжено с преступлением Господних заповедей и подразумевает повинность в смертном грехе). Так мы утрачиваем даже утешение, бывшее у нас, когда впервые обрушилась на нас болезнь наша, — утешение, к которому подводила нас одна из предшествующих медитаций: говоря — "Увы, сколь жалок человек, сколь подвержен он слабости и недугам", — можно еще было утешаться этой мыслью, ибо разве сие не есть общий удел рода человеческого? — ныне же не остается нам ничего иного, как впасть в смятение, предаться самообвинениям и осуждению собственной неправедности: Увы, сколь легкомыслен я, сколь велика неблагодарность моя в глазах Господа, сколь велико мое презрение к Его орудиям, если пренебрег я Его благодеяниями, и обратил их во зло, и столь скоро разрушил кропотливый труд, позволив смятению моему вновь ввергнуть меня туда, откуда освободил меня Господь. И тут — со страхом и трепетом великим — в своих медитациях перехожу я от тела к душе, от помышлений о болезни — к помышлениям о грехе, о том преступном легкомыслии, которое стало причиной смятения моего и уязвимости моей для греха, и через него — для нового приступа старой болезни. Меня отягчает бремя великое, и тем вероятнее повторение приступа, тем опустошительнее грозит оказаться он -тем яростнее набросится на меня враг мой и предаст меня казни мучительной, что, вернувшись, найдет он страну сию ослабленной и пустынной. Покуда болезнь не была нам явлена во всем своем ужасе, мы, если и испытываем перед ней страх, то страх безотчетный, ибо не ведаем, чего бояться. Однако страх есть наиболее истощающее и опустошающее из наших переживаний, а потому повторное соскальзывание в отчаянье недуга, который только-только отступился от нас — и который все еще нам угрожает, — есть ближайший повод, неизбежный позыв, чтобы пережить страх.
УВЕЩЕВАНИЕ XXIII
Господи, Господи, Господи. Ты, Отец Всемогущий, бывший моим Целителем; Ты, Сын, увенчанный славой, бывший для меня лекарством; Ты, благословенный Дух, приготовивший то лекарство и бывший его подателем — ужели достаточно одной лишь моей воли, чтобы уничтожить все труды Ваши, — чтобы предался я вновь недугу, коим поражен дух мой, недугу, из бездн которого Ваша бесконечная милость меня извлекла[800]? Ибо хотя Ты, Господи, наполнил меру мою благодатью[801], мера моя не столь велика — сколь меньше она меры народа Израиля, народа славного и многочисленного; а сколь часто вновь впадал Израиль во грех, однажды ему прощенный? Где обрету я уверенность, что участь сия меня минет, где залог того, что удержусь от греха? Сколь легко прощал Ты Израилю грехи многие — но сколь ревностно карал за грехи, в которых вновь и вновь народ сей был повинен: за ропот на Тебя, — чем иным был их ропот на тех, кого избрал Ты Своим орудием, ропот на Твоих служителей? — за то, что соблазнялся Израиль богами иными и перенимал идолослужение у соседних народов[802]. Господи, сколь же опасный путь к падению — сколь непоправимому — есть ропот! Сколь близки к падению те, кто ропщут на пришедшего от Тебя! Разве в облике судьи не Сам Ты являешься нам, разве судебная мантия — не одно из Твоих облачений? Посмеет ли убийца сказать, что он хотел поразить лишь плащ, не желая зла человеку, в плащ облаченному? И разве пример народа, Тобой избранного, не должен наполнить сердца наши трепетом? — Сколь часто ропот Израиля на священнослужителей кончался его отпадением от Тебя? Или, ставя иных священнослужителей, не избирали они при том и иных богов для поклонения? так ропщущий ныне назавтра делался идолопоклонником; так ропот Израиля вводил его во грех идолослужения, и оба эти греха шли рука об руку. Господи, но ведь и я подобен Израилю, ведь и я открыл в себе грех, меняющий обличья, из одной личины переселяющийся в другую, но не перестающий от того быть грехом. (Господи, то открыто не мной, но — Тобой: это Ты открыл во мне грех сей, и, открыв его, представил моему взору духовному!) Ведая сие, боюсь я, подобно Израилю, впасть в грех, уже однажды преодоленный. Душа греха (ибо по упорству нашему во грехе разве не стал он бессмертным? — но тогда должна у него быть и душа), душа греха — неповиновение Тебе; когда один грех умирает во мне, душа его переселяется в следующий. Так умирает наша юность, а с ней и грехи юных лет; иные грехи умирают смертью насильственной, а иные — естественной; бедность, нужда, тюремное заключение, изгнание с родины убивают в нас иные из грехов, другие же умирают, состарившись в нас, когда приходит им срок, и входим мы в возраст иной, которому сей грех уже не свойствен; многообразны пути, которыми изживаем мы способность предаваться тому или иному греху, — но душа греха пребывает при том живой и переселяется в грех новый: так пренебрежение установлениями человеческими взращивает честолюбие, честолюбие — пренебрежение волей Божией, а то, в свою очередь, рождает душевную холодность; три возраста жизни проводим мы в состоянии греха; и когда истощаются в нас грехи юности, на смену им приходят грехи зрелости, а вослед — грехи старости. Сие переселение грехов, прозреваемое мною в себе, наполняет меня, Господи, страхом, что я вновь поддамся греху; но у меня есть и того большее основание бояться: разве я уже не умножил свой грех и не вернулся к тому состоянию, из которого Ты избавил меня? Господи, почему же столь ненавистен для Тебя грех, совершенный повторно? Не ропот и не идолопоклонничество народа, нарушающего волю Твою, более всего Тебе ненавистны, но его возврат — вновь и вновь — к сим грехам. Сказано Тобою: Они оскорбляли Святого Израилева[803]; о чем сказано это — о ропоте, что поднялся в среде Израиля; но прежде чем Ты вменил Израилю его вину, в той же фразе сказано Тобой о повторении прегрешения, в коем повинен народ Твой, об удвоении лежащей на нем вины — сказано, прежде чем поименована сама вина: Сколько искушали они Меня в пустыне? Но что столь воспалило Твой гнев на отступников, что заставило Тебя сказать, будто скорей Ты забудешь данную Тобой клятву, чем оставишь ропщущих без наказания: те увидят они земли, которую Я с клятвою обещал отцам их", ибо искушали они Тебя уже десять раз[804], то есть — бессчетно? Почему сие исторгло у Тебя угрозу столь яростную: знайте, что Господь Бог ваги не будет уже прогонять от вас народы сии, но они будут для вас петлею и сетью, бичом для ребр ваших и терном для глаз ваших, доколе не будете истреблены с сей доброй земли[805]? Разве есть иной язык, кроме Твоего, мой БОГ, который мог бы выразить негодование Твое на народ, опять впавший в идолопоклонство. Идолослужение — какого бы народа ни коснулось оно — смертный грех и смертельная болезнь; но когда сия болезнь осложняется повторными приступами (причина коих — знание о том, что в прошлый раз исцеление все же наступило, и вера, что так же будет и на сей раз) — положение больного безнадежно, и потому Твой гнев обрушивается на отступников не только тогда, когда есть доподлинные свидетельства их вины (в Писании сказано: если услышишь о каком-либо из городов твоих, которые Господь, Бог твой, дает тебе, что появились в нем нечестивые люди из среды тебя и соблазнили жителей города идолослужением, и если воистину это правда, порази жителей того города острием меча, предай заклятию его и все, что в нем, и скот его порази острием меча[806]), но — всегда и всюду: достаточно лишь подозрения, лишь рассказа недостоверного, будто там-то возродилось идолослужение, как пробужден Твой гнев и зажжено Твое негодование. Так, когда стоял во главе Израиля слуга Твой, Иисус Новин, дошло до Израиля, будто сыны Рувимовы и сыны Гадовы и те, кто из колена Манассиина, соорудили жертвенник. Израиль не посылал для выяснения сего одного человека, но собралось все общество сынов Израилевых, чтоб идти против них войною[807], — однако прежде было послано к Рувиму по начальнику поколения от всех колен[808]. И, пришедши, корили они Рувима и Гада не идолослужением, к которому те соделали шаг, воздвигнув жертвенник, но тем, что вновь впадают в грех, за который столь недавно понес Израиль наказание: Разве мало для нас беззакония Фегорова[809]? А тогда идолопоклонничество наказано было избиением двадцати четырех тысяч человек[810]. Рувим же и Гад оправдались в глазах пришедших, поведав, что алтарь сей построен не для идолослужения, но лишь во свидетельство того, что и живущие на сей земле имеют часть в Господе[811]; и армия вернулась, не пролив крови. Даже когда отступление от благочестия еще не зашло столь далеко, чтобы обернуться падением в грех идолослужения, Ты, мой БОГ, тут же его пресекаешь; Тебе ведомы сердца — и все же Ты препятствуешь всякой возможности роста травы ядовитой, — пусть в сем случае не было и помысла о грехе, на чем бы ни основывались подозрительные слухи, дошедшие до Израиля. Сколь же тогда мерзостен в глазах Твоих повторный грех, сколь усугублена тяжесть прегрешения его повторением! Но — почему, Господи? Почему столь ненавистен Тебе грех, совершенный повторно? Должно быть, ответ в том, что согрешивший и раскаявшийся в прегрешении тем самым положил в душе своей на чаши весов Бога — и Дьявола. И вот он выслушал доводы Господни и Дьяволовы посулы — и вынес приговор в пользу той стороны, которой хочет принадлежать, — приговор, воплотившийся в последующем деянии. И если после того он вновь вернулся ко греху, то значит, судебное решение принято было в пользу Сатаны, грех предпочтен был милости, а Сатана — Господу; и тем самым — попран Господь, и явлено первенство врага Его; выказанное тем презрение язвит Господа глубже, чем неправедность: повторный грех — преступление худшее, нежели даже богохульство[812]. И если от Тебя Самого я знаю, сколь ненавистен Тебе повторный грех, есть ли нужда спрашивать, почему он столь опасен и пагубен для меня? Разве нужна иная мера, чтобы сказать, сколь велика опасность, коей подвергается душа моя, когда ведомо мне, сколь недоволен Ты мной, если вторично совершаю я тот же грех? Восходят до небес, нисходят до бездны[813], — сказано в Писании о валах, что поднимает буря на море, — можно ли точней и страшнее выразить ужас моего положения, коли вторично согрешу я? Болезнь подняла меня до Тебя, так что смог я пред Тобой принести покаяние, но недуг греха, что вновь одолевает раба Твоего, оторвет и отбросит меня прочь: и бывает для человека конец его хуже начала[814], — разве не об этом говорит Сын Твой, воплощенное Слово. Началом была для меня болезнь, которая есть воздаяние за мои грехи, — но Сыном сказано: худшее может последовать[815], — последовать, если согрешу я вновь. Ибо если смерть, которая есть конец, хуже болезни, которая была для меня началом, то Ад, который — начало мук неизбывных, хуже, чем этот конец. Пусть слуга Твой, выделенный Тобой среди слуг Твоих, отрекся от Сына, и тут же повторил отречение[816] — но сие было совершено им прежде, чем он был сокрушен раскаянием, и здесь нет повторного прегрешения. И если бы Ты вновь поставил Адама в Раю, разве вкусил бы он от Дерева вновь? а ангелы, что пали, не прилепились бы они к Тебе, допусти Ты их перед лице Твое? Никогда бы они не согрешили вновь. Если же я согрешу — будет ли положение мое безнадежно? О нет, не безнадежно оно, ибо каково величие Твое, такова и милость[817], — они бесконечны: и Ты, заповедовавший мне прощать брату до семидесяти семи раз[818] — Ты не ограничил Себя в прощении. Если бы смерть была злом сама по себе, — разве воскресил бы Ты тех, кто был Тобой воскрешен, к жизни, — ибо должны они были вновь умереть? И если бы Твоя милость, явленная нам в прощении, была такова, что повторное прегрешение превышало меру ее, тогда, однажды явленная, она обращалась бы для нас во зло; ибо тогда тот, кому милость Твоя неведома, тот, кто не грешить неспособен, ни за что не желал бы ее познать: если только не сочтем мы, что неспособность удержаться от греха — Твой приговор, а не следствие нашей немощи? Но, Господи — сие говорится мной не затем, чтобы оправдать повторение старых грехов, кое могу провидеть, а лишь затем, чтобы не впасть в отчаянье, если по немощи своей повторно совершу тот же грех.
