МОЛИТВА XV
Боже предвечный и милосердный, в Твоей власти превратить ложе болезни в часовню отстраненных от причастия, обратить сны в молитвы и медитации, к Тебе устремленные — пусть же бессонница, что не отступает от меня, эта невозможность уснуть, которую Ты мне ниспослал, обернется для меня не терзанием и мукой, но также и залогом того, что в момент явления Твоего не застанешь меня спящим, и не найдешь на меня, как тать[561]. Телесное мое самочувствие — к худу ли, к добру меняется оно — пусть заботит тех, кому надлежит об этом заботиться; Ты же, единственный врачеватель моей души, дай ей знать, что назначаемое Тобой лечение пробудит ее — и взревнует она о Боге своем[562] и в Нем Одном обретет единственное успокоение, — и что все время, покуда я болен, Ты или сохранишь мой разум от распада и разрушения, причиной которым — бессонница, — или же взыщешь с меня и поставишь в вину лишь прегрешения, что совершил я прежде, чем постигла меня сия жестокая участь, и не вменишь мне грех, которым грешил не я, но — болезнь моя. Грехи же мои — вот они: тяжкий грех, грех неизгладимый, лежащий на мне от рождения[563]; тяжкое и бесчисленное множество грехов, что прибавил я к нему за годы жизни моей; я грешил за спиной Твоей (если только возможно сие), по собственной воле поставив себя вне конгрегации[564], пренебрегая службами церковными; грешил перед лицом Твоим, лицемеря в молитве, усердствуя в показной набожности и питая свою гордыню славою проповедника; я грешил, ведя полуголодную жизнь и жалуясь на это в годы, когда скудный достаток вынуждал меня влачить жалкое существование; и грешил, уже ни в чем не ведая недостатка, сидя за Твоим столом; грешил порочным небрежением и сознательным уклонением, получая от Тебя пищу небесную и лекарство божественное. Но знаю, что Ты многомилостив, и пусть повинен я в грехах столь многих, Ты все же не оставишь меня, ибо ревнуешь обо мне, если вписал имя мое в книгу жизни, удостоив меня избранием: и потому, сколь бы ни уклонился я от путей праведных, сколь бы ни блуждал во тьме греховной, принужденный к тому болезнью, Боже, суди меня по тому мгновению, когда был я праведен перед очами Твоими.
XVI. Et properare meum clamant, e Turre propinqua, Obsteperae Campanae aliorum in funere, funus
И при неумолчном звуке колокола c ближайшей колокольни на погребение других они восклицают, что приближается мое погребение
Athanasius Kircher, Musurgia universalis, 1650.
Афанасий Кирхер, Универсальная Мусургия, 1650 г.
МЕДИТАЦИЯ XVI
Вспомнился мне автор, который, будучи в турецком плену, написал книгу, озаглавленную "О колокольном звоне"[565]. Сколь же больше мог бы сказать он, если бы оказался не в турецком узилище, а в тюрьме куда более тесной — на этом ложе болезни, с которого слышу я звон соседней колокольни, неумолчный, как музыка сфер, — однако звучащий куда громче. Захватив Константинополь, турки переплавили колокола на пушки[566]; довелось слышать мне и колокольный звон, и гром орудий, однако ни то, ни другое не запечатлелось в моей душе столь сильно, как голос этого колокола, что звучит сейчас[567], а ведь я слышал вблизи, что такое церковный звон, когда бьют тридцать колоколов разом[568], как слышал я и колокол столь великий, что, говорят, один его язык весит более шестисот фунтов, — и все же волнение мое, когда довелось мне услышать те диковины, — ничто в сравнении с тем, в котором пребываю я сейчас. Звучание здешних колоколов во время траурной церемонии далеко от торжественности, но я знал того, кого оплакивают они: он был соседом моим, мы жили в домах, что стоят бок о бок, — и вот он отправляется в дом иной, куда и мне суждено идти вслед за ним. Детей сильных мира сего воспитывают таким образом, что за проступки, совершенные ими, карают других: на их глазах невинные претерпевают наказания, положенные тому, кто действительно их заслужил, — и тем вызывают в нем раскаянье. И когда колокольный звон возвещает мне, что еще один из ближних моих сошел в землю, не должен ли я осознать, что это — мое наказание, которое принял он на себя, мой долг, который он выплатил. Был в некоем монастыре колокол, что без видимой причины звонил всякий раз, когда кто-то из братии болел и лежал при смерти. И заслышав звон, монахи знали, что больному уже не встать и участь его предрешена. Случилось как-то, что вся братия пребывала в добром здравии, колокол же зазвонил, как звонил обыкновенно по больному; однако на следующий день один из монахов упал с колокольни и умер, колокол же после этого случая получил репутацию пророческого. И колокола, что звонят сейчас, — провожает ли их звон кого-то в последний путь, или то звонят по мне, и час близок? Сколько людей, что глазеют на казнь, спроси они, за что обречен несчастный смерти, услышали бы, что проступок его — тот же, в котором и они повинны, и увидели бы себя всходящими на эшафот в сопровождении прокурора. Иногда мы слышим о чьем-то стремительном продвижении к вершинам власти и полагаем, что и мы могли бы быть на его месте, почему же не можем мы быть на месте того, кого похоронные дроги везут сейчас к месту вечного упокоения? Полагая себя достойными сидеть в кресле другого или занимать пост его, почему не считаем нужным помыслить о том, каково было бы нам лежать в чужой могиле? Пусть я обделен благосклонностью фортуны, выпадающей порой худшим, чем я, но разве обделен я смертной долей, которая есть достояние тех, кто ниже меня? Пусть иные ловчее меня, однако, как и они, я рожден для столь же многих немощей. Получу ли должность церковную — ибо ведомо мне, что такое лежать в могиле, или признают меня врачом — ибо изучил, как идет омертвение тела, на собственном примере, умирая? И пусть найдутся те, кто выше и почтенней меня в этой иерархии, пусть найдутся те, кто старше меня, но я постиг полный курс наук в преславном университете, за малое время прошел многое, благодаря жестокой лихорадке, которая была наставником моим и ходатаем. А потому, кого бы ни провожал сегодня колокол в последний путь, если вчера я и тот, кого ныне хоронят, были бы на равных, то следовало оказать предпочтение мне, наделив меня синекурой, выпавшей ему. Но власть над смертью в руке Господа, иначе нашлись бы те, что подкупят саму смерть. Ибо, если знает человек корысть смерти и видит в смерти облегчение, что помешает ему изыскать средства, дабы склонить ее в свою пользу. И, однако, видя, что многие, подвизающиеся на том же профессиональном поприще, получили повышение, люди склонны питать надежду, что и им просияет удача. Потому, когда колокола ежечасно твердят мне о похоронах, похоронах множества людей, во всем мне подобных, этот звон несет мне если не стремление поторопить смерть, то покой при мысли, что когда-нибудь придет и мой черед лечь в землю.
УВЕЩЕВАНИЕ XVI
Боже мой, Боже мой, мое увещевание обращено не к Тебе, но к тем, кто смеет в дерзости своей увещевать Тебя, — увещевать, когда устами Церкви Ты Сам говоришь о том, что дозволительно звонить в колокола во время погребальной церемонии. И разве то, что похоронный звон был в обычае и у язычников — основание, чтобы изгнать его из церкви, — как же быть тогда с похоронами, ведь и язычники хоронили своих умерших? Неужели следует отказаться от погребальных колоколов, ибо звон их может ввергнуть добрых христиан в идолопоклонство? Разве утверждение, что колокольный звон изгоняет злых духов, — основание для отказа от колоколов? Воистину, верно сие, воистину, Дух зла ярится и неистовствует от собственного бессилия, заслышав колокола, ибо звон их сзывает прихожан на молитву, соединяет Господа и верных Его, приближая конец того Царства, над которым Дух зла захватил власть. Давая основание Церкви воинствующей в мире сем, впервые создавая ее в среде Израиля, Ты повелел созвать народ в собрание гласом трубы[569], и перед тем собранием повелел священникам носить на своем одеянии звенящие колокольцы[570]. И труба, и звон колоколов сохранены Тобой и в Церкви Торжествующей, но роль и порядок их следования — иные сопровождаемые колокольным звоном, впервые вступаем мы под сень той Церкви (ибо лишь по смерти нашей становимся ее членами); истинное же посвящение в лоно ее и подтверждение нашей к ней принадлежности произойдет, когда прозвенит труба архангела — в Воскресении[571]. Трубный глас, волею Твоей, сопровождает и мирские, и церковные церемонии, но колокольный звон всецело отдан Церкви. Господи, не дай трубному гласу, коему назначено скрепить узы, что свяжут тех, кому суждено стать Собором Святых, сеять раздор здесь, на земле; не дай, чтобы звон трубы, коему назначено собирать нас воедино под сенью Церкви Воинствующей и соединять нас в лоне Церкви Торжествующей, стал для нас сигналом к размежеванию по враждующим станам. Однако тот, на чьих похоронах звенят сейчас колокола, был дома, в конце странствия своего, уже вчера; почему же колокола звонят сегодня? Человек заключает в себе весь мир, он есть все, сущее в мире; он — армия, а когда армия на марше, авангард ее уже сегодня может встать на постой, арьергард же подтянется лишь на следующий день. Человек — это не только он сам: разве можно отъять от каждого из нас его деяния и то, чему служит он примером, то, что он совершает? и то, чему он учит; то же самое верно и в отношении колокольного звона: накануне он возвещал о том, что еще одна душа — авангард той армии, которой является каждый из нас, — перешла в мир иной, сегодня же звон свидетельствует о том, что и арьергард этой армии — тело — принят церковью; но звон продолжается и тогда, когда свершилось сие, — продолжается, дабы напомнить мне о моем пути и цели его. Лежа здесь, на ложе болезни, я могу слышать долетающее до меня пение псалмов — тем самым я как бы соучаствую в службе церковной, — но я не могу услышать проповедь, и звон, отмечающий окончание службы, для меня то же самое, что для ученика колледжа — проповедь, которую должен он сочинить на латыни вослед проповеди наставника его, что была прочитана перед классом на родном языке. Но Боже мой, Боже мой, разве мне, охваченному лихорадкой, нужно иное напоминание о смерти? Разве одного моего голоса, который стал едва слышен, недостаточно, чтобы напомнить, у порога чего стою ныне? Разве нужно мне, дабы вспомнить, что я — смертен, смотреть на перстень с черепом, когда собственное мое лицо подобно черепу, обтянутому кожей? разве нужно идти мне за смертью в дом соседа моего, когда смерть притаилась у меня в груди? И все же, Господи — разве может быть слишком много напоминаний о сути веры? — при том ведомо мне разве может быть лучший Твой образ, чем Сын Божий, — и разве может Его образ быть лучше, чем тот, который дан мне в Евангелии; и все же — я должен благодарно признать: иные картины на евангельские сюжеты, где явлен мне Он в образе, порой заставляли меня глубже задуматься о вечных истинах. Я знаю, что Церкви нет нужды что-либо заимствовать у иудеев или язычников, ей нет нужды в подпорках для молитвы, подпорках, что помогают духу вознестись горе, — знаю это с абсолютной непреложностью. Но все же мы обязаны Тебе благодарностью, — ведь Ты дозволил Церкви сохранить эти старые установления и, пожелав сделать нас христианами, не искоренил в нашей вере то, что восходит ко временам дохристианским, не перечеркнул наше чисто человеческое естество, и потому, практикуя самые возвышенные из наших обрядов — обрядов христианских, — мы, Твоей волей, можем полагаться и на ту чувственную поддержку, что взывает к нашим человеческим качествам: ибо человек добродетельный[572] любезен Тебе не менее доброго христианина: и хотя милосердие исходит от Тебя Одного, Твоей волей оно не связано с одной лишь природной добродетелью.
