УВЕЩЕВАНИЕ XII
Господи, Господи, слуга Твой Иаков задает вопрос: что такое жизнь человеков? и дает мне на него ответ: пар, являющийся на малое время, а потом исчезающий[431]. И спроси он меня, что такое смерть — моя смерть, ответил бы я: пар, как и жизнь. И воистину, для меня едино, живу я или умираю, ибо жизнь и смерть — одно: пар, не более. Ты сотворил пар столь неуловимым, что стал он знаком Тайны Твоей, — знаком Благословения Твоего, и Твоего Суда. Почему же не всегда связано с благом то, в чем угодно было Тебе явить нам столь много благ? Сказано: пар поднимался с земли и орошал все лице земли[432]; ради нашего блага повелел Ты служить Тебе, и приносить жертвы — и если поднимается дым к верху (а разве дым — не тот же пар), то значит, принята Тобой жертва, ибо сказано: густое облако курений возносится кверху[433]. И когда сходишь Ты к нам росою небесной[434], и когда восходим мы к Тебе — все это пар. И Он, в Ком имеем мы все, и Кто есть все, что мы есть или имеем, в этой жизни и следующей, — Сын Твой благословенный, сказано о Нем, когда говорится о Премудрости Божией: сие есть пар дыхания силы Божией и чистое излияние славы Вседержителя[435]. Дыхание Твое, Господи, — облако благоуханное, сладки слова Твои и исполнены смыслов, и могут исцелять болезни и спасать от помутнения чувств. Воистину, это так; ибо виновны пред Тобой, Господи, и вина эта — пар и дым (что есть грех, как не дым, что застит глаза нам, так что не видим опасность, нас подстерегающую?) — и вот, Ты наказуешь нас дымом. Ибо, как говорит Мудрец, чем кто согрешает, тем и наказывается, и сказано им: наказаны новосозданными лютыми зверями, извергающими клубы дыма[436]. За грехи наши наказание Твое, о котором сказано через пророка: И покажу знамения на небе и на земле: кровь и огонь и столпы дыма[437], и вторит ему апостол Твой, знавший более пророка, — говорит о курении дыма, что стелется, как пар[438]. И сказано другим пророком о Тебе, Боге грозном: Поднялся дым от гнева Его[439], а иной говорит о знаках гнева Твоего: дом наполнился курениями[440]. И избранный Твой, чье пророчество пребудет, покуда мир пребудет[441], описывает беды последних времен: вышел дым из кладезя бездны и помрачилось солнце, и из дыма вышла саранча на землю, и дана была ей власть, какую имеют земные скорпионы[442]. Всякий дым берет начало свое в огне, и все окончится огнем: смрадный дым греха и гнева обретет конец свой в пламени адовом. Но разве не даровал Ты нам средства выпарить этот смрадный пар, извести этот дым едкий? Когда ангелы Твои пали с Небес[443], Ты возжелал восстановить полноту мира горнего и соделал сие, допустив нас в обитель небесную, вознеся нас до Себя; и когда отпали мы от Тебя в мире сем, возжелал Ты восстановить чистоту мира дольнего и соделал сие, допустив Себя до того, чтобы снизойти в мир и принять нашу природу в Сыне Твоем. Деяния наши увенчаны будут восхождением к славе (ибо взойдем мы на место ангелов), но корень и начало сему — идти путем Сына, путем снисхождения, путем Духа Твоего, снизошедшего в телесном образе, как Голубь[444]. И по милости Своей даровал Ты нам средство целебное, что находим мы у Природы: чтобы пары, скопившиеся в теле нашем, снизошли вниз, прикладывают к стопам голубя, — да послужит сие нам наглядным образом того, что если осенит нас Дух, дым греха отхлынет вниз, и будем попирать его ногами. При крещении Сына Твоего снизошел Голубь с небес, и при призвании апостолов Твоих к служению[445] на них почил Дух[446]. Дай же нам изгнать смрадный дым гордости нашей, суемудрия, и своеволия, и праздности — и причаститься простоты Твоих Таинств, повиновению слову Твоему, — да оживят нас сии Голуби.
МОЛИТВА XII
Предвечный всеблагой Боже, Ты попускаешь нас губить себя, и бессильны мы сами исправить этот ущерб, ибо волею Твоей нет у нас на то власти, но Ты же ниспослал нам средства к исправлению — средства сии доступны для нас и нам привычны, — снизойди же к смиренному молению моему, ниспошли поддержку телу моему — поддержку в образе малого Твоего создания, и поддержку духу моему — в святых Твоих таинствах. Ты ниспосылаешь нам сие создание Твое, голубя, на всех путях наших: в мире природном волею Твоей стал он целебным средством, что возвращает нам здоровье телесное, в Твоем Законе велено приносить его жертвою за грех, нами содеянный[447], в Евангелии же голубь и через него — Святой Дух — свидетель крещения Сына Твоего[448] — да снизойдет же сей голубь Твой и качества его в душу мою — запечатли в ней простоту, умиленность и непорочность, что запечатлел Ты от природы в создании сем. Пусть смрадный пар своеволия моего отхлынет от души моей, да попру я ногами своеволие мое, дабы мог соучаствовать я в силе и славе Сына Твоего, и восстать из могилы моей, и попрать Льва[449] и Дракона[450], что внизу алчут пожрать меня. Устами пророка Ты, Господи возвещаешь о голубе долин, обещая ему обитель горнюю[451]: и если Ты низверг меня вниз, и свел меня в долину страдания — столь глубока котловина сия, что пристало мне спросить, стоя среди поля, полного костей[452]: сын человеческий! оживут ли кости сии[453]? — когда будет на то воля Твоя, возведи меня горе, откуда смогу я — даже в сей обители скорби — увидеть ту Гору, что дом Твой[454], священный холм, на который не взойдет никто кроме того, у кого руки неповинны и сердце чисто[455], путь же к тому лежит лишь один — через омовение кровию Сына Твоего, Иисуса Христа. Аминь.
XIII. Ingeniumuque malum, numeroso stigmate, fassus, Pellitur ad pectus, Morbique Suburbia, Morbus
И так болезнь, обнаруживая себя многочисленными пятнами, изгоняется в грудь, предместье болезни
Robert Fludd, Philosophia sacra et vere Christiana Seu Meteorologia Cosmica, 1626.
Роберт Фладд, Священная и Христианская философия, сиречь Метеорология мира, 1626 г
МЕДИТАЦИЯ XIII
Мы говорим, что мир состоит из морей и тверди земной — словно вода и земля равно присутствуют в нем; но ведь мы знаем: в западном полушарии морей больше, чем в восточном. Мы говорим, что Свод Небесный усеян звездами — словно они равномерно распределены на нем; но мы знаем: над северным полюсом больше звезд, чем над южным. Мы говорим, что жизнь человеческая соткана из страданий и счастья — словно того и другого в ней поровну, и так как дни человеческие переменчивы, добрых дней выпадает нам столько же, сколько дурных, — будто мы живем в дни постоянного равноденствия, где день и ночь равны[456], а доброе и злое проживается равной мерой. Но сколь же далеко от того истинное положение вещей: беды и несчастия человек пьет полной чашей, счастье же ему дано лишь пригубить; несчастья он пожинает, а счастье собирает по колоску; он странствует по морю бед — а в саду радостей лишь прогуливается; и — скажем худшее: несчастья человеческие — сущностны, нет того, кто усомнился бы в их реальности, что до наших радостей — они эфемерны и иллюзорны; несчастье все называют несчастьем, у радости же — множество имен, каждый выбирает ей имя на свой вкус. Вот болезнь моя обострилась, она являет себя пятнами, что высыпали на теле, пятнами, свидетельствующими о ее злокачественной и заразной природе, — и пусть врачи теперь могут, наконец, уяснить, как бороться с моей хворью, и сама эта мысль способна принести толику успокоения; но тем паче снедает меня беспокойство: вдруг сия зараза столь злостна, что все усилия эскулапов обернутся прахом, что ничем не смогут они мне помочь? Так враг выступает открыто лишь тогда, когда он подтянул свои обозы, и собрал силы для преследования, и уверен, что добьется поставленной цели, — кто же найдет покой в созерцании вражеских армий? Когда распутывают хитросплетения заговора, добровольное признание ценится выше, чем признание, вырванное на дыбе. Что до заразных болезней, то когда Природа сама исповедуется и во всеуслышание во всем признается, врачи, ее допрашивающие и требующие показаний по данному делу, удовлетворены; но когда такое признание вырвано одной лишь силой настоев, оно не более чем исповедь под пыткой: раскрывается все коварство планов, вынашиваемых злоумышленником, но — кто поручится, что сердце его при том не исполнилось еще большего коварства и злобы; мы твердо знаем о совершенном им предательстве, но не об обретенном им раскаянии, знаем о преступнике, но не ведаем о его сообщниках. Мы обретаем слабое облегчение, узнав худшее, встающее пред нами во всей его неизбежности; но сколь же горше узнать, что ты серьезно болен, — и притом не ведать — худшее ли это из известий или таковое еще ждет тебя впереди. Родив сына, женщина испытывает облегчение; ее тело избавляется от тяжести, что носила она в себе[457]; но если бы в пророческом видении мать узнала историю того, кому дала она жизнь, если бы постигла, сколько горестей выпадает человеку, сколько горестей выпадет сыну ее, — куда более тяжкое бремя легло бы ей на душу. Скудно всякое приобретение, если не пришлось нам пойти на тайное нарушение запрета, дабы добиться его; скудно всякое счастье, если не примешивается к нему чувство, будто мы расплачиваемся фальшивой или "спиленной" монетой — так легковесный сплав становится нам дороже благородного металла. Но разве иначе обстоит дело, когда мы взращиваем и укрепляем наши добродетели? Так, чтобы познать благодарность, я должен быть беден и желать хоть кроху от благ мирских; чтобы испытать терпение, я должен познать муки и унижение; как глубоко надо зарыться нам в землю и в какую сторону проложить рудник, если мы алчем золота? И как мы определим пробу золота, если не сравнив его с другим слитком? Сколь счастливы мы — в той же мере, что ближние наши? Или — как были мы сами счастливы в иные времена? О сколь жалок наш путь к выздоровлению, когда болезнетворная сыпь и пятна свидетельствуют лишь об одном: недуг наш гораздо хуже, чем мы смели предполагать.
