МОЛИТВА VII
Предвечный и милосерднейший Боже, ниспославший слугам своим манну в пустыне — хлеб столь превосходящий всякую пищу людскую, что имел он приятность по вкусу каждого[274], смиренно молю Тебя: обрати это наказание, ставшее для меня хлебом насущным, мне во вкус, — как если бы не я, но Ты должен был вкушать его, пусть будет оно мне по вкусу, и да сбудется воля Твоя. Наказание, Тобой ниспосланное, имеет вкус унижения, но сделай его также и утешением мне; в нем — вкус угрозы смертной, но пусть будет в нем и вкус уверенности в том, что печешься Ты обо мне. Тело мое образовано четверицей элементов, каждому из которых придал Ты два качества: огонь иссушает, но также и согревает; вода увлажняет, но также и охлаждает, — пусть же, Господи, исходящие от Тебя наказания, эти элементы духовного возрождения — ведь через них душа восходит к Тебе — тоже будут наделены двумя качествами и действуют двояко: обрушиваясь на нас, как бич, пусть они заставляют нас вернуться на путь Твой; пусть, явив нам, что мы — ничто[275], явишь Ты нам и иное: все, что в нас есть, — лишь Ты. Боже, в нынешнем моем положении (но есть ли что-то, привходящее в жизнь нашу, будь то даже кара, коей нас подвергаешь, что не было бы сущностно связано с Твоим благим о нас промыслом[276]?), когда тот, кого ниспослал Ты мне в помощь, желает себе помощников, и когда явил Ты мне, что нескольких часов достаточно, дабы Твоею волей оказался я вне пределов помощи человеческой, — яви же мне и иное: ни горячка болезни, ни искушения сатанинские, ни греховность моя, ни темница смерти: темница, в которой заключен я сейчас, прикованный к ложу болезни, и темница иная — тесная и мрачная могила, не могут отлучить меня от спасения[277], которое промыслил Ты для меня. Не дай мне думать, что наказание мое случайно и незаслуженно; но пусть будет так, что читаемое мной на одном языке как "наказание" можно перевести на другой язык как "милость"[278]; что здесь оригинал, а что — перевод, что есть милость, а что — наказание, каково изначальное предназначение болезни моей, — не мне делать о том заключения, даже когда стою у черты смертной, которая послужит заключением земного моего бытия; и пусть болезнь неизбежно выглядит наказанием, но есть у меня величайшее доказательство, что она же — и милость: я умру в Тебе и через эту смерть соединюсь с Тем, Кто умер за меня.
VIII. Et rex ipse suum mittit
Сам король посылает своего врача
Michael Maier, Septimana philosophica, 1620.
Михаэль Майер, Седмица философов, 1620 г.
МЕДИТАЦИЯ VIII
Вернемся же к помышлению о том, что человек вмещает в себе целый мир, ибо на этих путях нас еще ждут открытия. Представим: человек есть мир: сам он — твердь земная, а скорби его — воды морские. И скорбь его (ибо скорбь воистину есть его достояние; что до счастья, быстротечного счастья земного — человек не властен над ним, оно дается ему, как дается надел арендатору, скорбям же он — полноправный владелец; счастье он взращивает, как фермер, что труждается на чужой земле, хоть и пользуется плодами своих трудов, а скорбям своим он единственный господин), — его скорбь, словно воды морские, подступает и покрывает холмы той земли, что есть человек, достигая самых дальних уголков суши; человек — лишь прах, вот он льет слезы, покуда не останется от него только персть земная, слезы, как огонь, выжигают его и они же размягчают его, и делается он податлив, будто ком глины: состав человека — персть земная, и скорбь дарует форму ему. В той Ойкумене, имя которой — Человечество, владыки земные подобны горным вершинам, что вознесены над прочим ландшафтом: но есть ли и у царей вервие и свинец, что послужат им лотом, дабы измерить глубину моря скорби и сказать: "Вот, исчислил я скорбь мою и знаю ее"? Но какая из скорбен сравнится с болезнью; а владыки — разве менее беззащитны они перед лицом болезни, чем их последние подданные? Вот зеркало — менее ли хрупко оно оттого, что в нем отражен царственный лик? Так и царь — отражение Владыки Божественного — не более, чем хрупкое зерцало, которое легко разбить. Владыки земные во всякое время держат при себе врача, но тем самым подле них всегда присутствует болезнь, или — недуг еще худший: неотступный страх заболеть. И они — богоподобны? Нет, назвавший их так не льстил. О да, они — боги, но боги, точимые недугом; в нашем представлении Бог наделен многими из страстей человеческих — страстей, если не немощей: о Нем говорят, что Он разгневан, или скорбит, или же что истощилось терпение Его и смутился дух, но разве сказано о Нем, что Он болен? — ибо будь Он болен, то, как и владыки земные, коих мы почитаем богоподобными, был бы подвержен смерти — разве мыслимо это? Так, можно ли помыслить о богах язычников нечто более уничижительное, нежели то, что сон имеет над ними власть[279]; однако сколь же жалки боги, которые в немощи своей не могут забыться сном! Богу ли нужен врач? Юпитер — и нуждается в Асклепии, Юпитер — и должен пить ревень, — ибо он раздражен и разлившаяся желчь его нуждается в очистке; но вот его охватывает оцепенение и равнодушие, и виной тому лимфа, ответственная за флегматический темперамент, и тут же несут ему отвар гриба, имя которому — агарик; Тертуллиан говорит о богах Египетских, сиречь о растениях и травах, коим поклонялись египтяне, — что у народа сего бог принадлежал человеку, ибо рос на грядах заботами садовника[280], что же сказать нам о наших божественных владыках: их вечность (продолжительность коей — едва семьдесят лет) обязана своим существованием исключительно лавке аптекаря, а отнюдь не божественности, которой наделяет их помазание. И божественность их лучше проявляется тогда, когда готовы они не вознестись гордой главой своей, но — умалиться, и имея блага в достатке и преизбытке, в чем подобны Богу, ревнуя о деяниях добрых, снисходят, как Бог, к малым сим, дабы разделить с ними преизбыток, наделяя каждого по нуждам его. Истинно достойный муж — тот, кто ведает, что блага, коими наделен он, не ему принадлежат, не есть заслуга его, но — веселится он о них и находит в том радость; а те, кому выпала радость, желают разделить ее с ближними, объявить о ней тем, кто оказался подле счастливцев в тот момент; всяк человек любит свидетелей счастия своего, но более других милы ему те, кто разделил с ним это счастье, те, кто вкусил от плодов его, — вид их веселит и радует наше сердце: Так подобает Царям земным, коли желают, чтобы счастие их было совершенно, изливать дары на своих подданных, отмечать их честью и наделять богатством, и (поелику возможно) исцелять недуги страждущих[281].
УВЕЩЕВАНИЕ VIII
Боже мой, Боже мой, пусть будут мне предостережением слова Мудреца о том, что когда говорит богатый, все молчит и превозносят речь его до облаков; когда же говорит бедный, вопрошают: "это кто такой?", и если он споткнется, то совсем низвергнут его[282]. И дерзни я говорить о владыках земных — слова мои будут умалены, а ошибки — преувеличены, но Ты, Господи — Ты выслушаешь меня, ибо от Тебя — всякая власть, а всякий властитель — зерцало Твое в мире сем. Потому позволяющие себе излишнюю вольность суждений о Твоих наместниках, владыках земных, тем самым приуготовляют путь тому, чтобы пренебрежительно или непочтительно говорить о Тебе: ибо это Ты, дав Империю Августу, дал и Нерону, и как Веспасиан принял ее от Тебя, так и Юлиан Отступник[283]; и пусть иные владыки исказили тот Твой образ, что запечатлен был в их душах, — разве допустил Ты, чтобы подвергся искажению тот образ Твой, что неизгладимо запечатлен в самой королевской власти. Тебе, Господи, ведомо, что если я не отзовусь подобающим образом на Твою милость, кою угодно было Тебе явить через моего земного владыку, короля, я тем самым присовокуплю к иным примерам моего небрежения вассальной верностью худший из всех возможных: выкажу себя неблагодарным; неблагодарность же обличает человека безнадежно дурного: так, иные проступки — лишь свидетельство того, что наше социальное тело поражено расстройством и недугом, и потому мы пренебрегаем какими-то обязанностями вежества, — сии проступки не столь велики. Бывает, однако, и так, что болезнью поражена самая суть естества человеческого, когда болезнь может вылиться в любую форму и поразить любую из наших функций, в конце концов сделав нас своими рабами. Но сколь же хуже быть плохим человекам, чем плохим вассалом. И как спросил Сын Твой про динарий: чье на нем изображение и надпись[284], так спрашиваю я про короля: чьим образом запечатлен он, чье помазание начертано на его челе — не Твои ли они, Господи? А что есть Твое, подобает вручить Тебе, Господи, и Тебе поручаю я счастие моего короля, вознося благодарность мою к Твоему престолу — да свершится всякое свершение к радости моего короля, и о том молю Тебя, Господи, чтобы радость та лишь прибывала и возрастала. Однако здесь, Господи, останови меня и дай мне размыслить: не выглядит ли все сказанное уловкой и ухищрением, что призваны подвигнуть мир к мысли, будто я более других отмечен королевской заботой? И столь униженно высказывая свою благодарность, преследую я цель иную, алкая себя тем возвеличить? Но — пусть ревность людская не остановит меня, дай мне, Господи, и дальше славить милость Твою, явленную мне через земного моего владыку. Ибо то, что ныне делает он для поддержания моего телесного здоровья, делал он и для многих, многих других, многие вкусили от этих плодов щедрости его. Когда только мог, всегда заботился он об исцелении страждущих, и множество людей приняло здоровье из его рук — в этом он превзошел своих царственных предшественников: есть болезнь, которую, волею Господа, он один в силах исцелять[285] — возможно, дар сей он получил не только благодаря своему титулу, не только потому, что он — помазанник Божий и король. Тем же, кто нуждается в исцелении от недугов иных, кому он не может вернуть крепость телесную возложением рук, он посылает иного подателя здоровья — своего врача. Святой Людовик Французский и наша королева Мод[286] прославились тем, что лично посещали больницы и помогали даже тем страждущим, чьи болезни не вызывали ничего, кроме отвращения. Известно, что когда благочестивой императрице Плацилле[287], супруге Феодосия Великого[288], сказали, что она роняет свое достоинство, каждый раз лично посещая больных, хотя нет в том никакой нужды и можно ограничиться присылкой лекарства, та ответила: если бы я посылала лекарство, я бы действовала как императрица, но я прихожу к недужным как христианка, как та, кто наравне с ними принадлежит единому Телу Христову. И слуга Божий, царь Давид, обращаясь к народу своему, не отделяет себя от подданных, но называет тех братьями своими, костью своею и плотью[289]; и когда пали многие из народа израильского, пораженные Твоею десницей, Давид, отвергнув себя, молил за несчастных, взывая: Господи, я согрешил; а эти овцы, что сделали они? пусть же рука Твоя обратится на меня и на дом отца моего[290]. Царям подобает быть подателями даров и благ: когда Орна, себе в ущерб, без всякого к тому понуждения, дарит Давиду все, потребное для жертвоприношения, сказано в Твоей Книге: Все это, царь, Орна отдает царю[291]. Давать — значит уподобляться царю, но давать здоровье — уподобляться Царю царей, Тебе. И все же Тебе ведомо, Господи — как ведомо то и иным из почтенных Твоих служителей[292], — что поддержка, оказываемая ныне королем моему здоровью — лишь отблеск той милости, что была явлена мне в иные дни, когда через него воссиял мне Твой свет, Господи, — лишь эхо того голоса, когда Ты говорил со мной устами короля[293]; тогда он первым из знавших меня исполнился надежды, что труды мои могут послужить во благо Церкви, и снизошел до того, чтобы дать мне это понять, действуя не только намеками, но даже просьбами и убеждениями столь настойчиво, что не мог я не внять этому призыву[294]. И Ты, вложивший в сердце короля сие желание, вложил в мою душу готовность к повиновению монаршей воле, и я, который прежде страдал легкомыслием и нерешительностью, и был игралищем судьбы, и все свое время изводил в бесплодных размышлениях, как бы это время лучше потратить, — этим человеком Божиим и Богом человеков я был приведен в надежную гавань и излечен от духовного моего недуга. Я просил у короля камень, он же дал мне хлеб[295]; я просил у него скорпиона, он же дал мне рыбу[296]; я ходатайствовал у него о должности светской, тогда как он, не отклоняя вотще просьбу мою и не отвечая на нее отказом, дал мне понять, что желаннее ему было бы видеть меня в ином качестве — в котором ныне и пребываю. И Ты, Господи, который не забывает ничего, этого не забыл, хотя, возможно, сам король не помнит уже о том, ибо свойственно благородным людям свои благодеяния забывать. Но я — не только свидетель, но и — пример того, что наш Иосафат заботится о назначении священников так же, как и судей[297], и не только посылает врачей, что возвращают телу временное его здравие, но также и врачует здоровье духовное.
