Джон Диксон Карр – Все приключения Шерлока Холмса (страница 140)

– Да, он был в кармане его пальто.

Холмс открыл портсигар и понюхал единственную оставшуюся в нем сигару.

– О, это гаванская, а те – скручены из табака, который датчане доставляют из своих колоний в восточной Индии. Эти сигары заворачивают в солому, и, кроме того, они тоньше, чем сигары других производителей.

Холмс взял четыре окурка и изучил их с помощью карманной лупы.

– Две сигары курили через мундштук, а вот эти – без мундштука, – заключил он. – Концы тех двух сигар были обрезаны затупившимся ножом, а здесь их просто откусили отменно крепкими зубами. Это не было самоубийством, мистер Лэннер. Это было хорошо спланированное хладнокровное убийство.

– Да нет, не может быть! – вскричал инспектор.

– И почему же? – спросил я.

– Да зачем им надо было его вешать, когда они могли его просто убить? – добавил инспектор.

– А вот это нам предстоит узнать.

– И как они попали в дом?

– Через парадную дверь.

– Утром она была заперта на засов.

– Значит, кто-то запер ее после их ухода.

– С чего вы это взяли?

– Я видел их следы. Дайте мне немного времени, и я смогу сказать вам более точно.

Он подошел к двери и подверг тщательному осмотру замок. Потом вынул из замка ключ и тоже осмотрел его. Кровать, ковер, стулья, каминная полка, тело убитого и веревка также стали предметом пристального изучения. Когда он наконец удовлетворил свой интерес, мы с инспектором обрезали веревку и положили убитого на пол, накрыв его простыней.

– Что вы скажете о веревке? – спросил я.

– Она лежала здесь, – сказал доктор Тревельян, вытаскивая из-под кровати большой моток веревки. – Блессингтон смертельно боялся пожара и потому держал в комнате веревку, чтобы спуститься по ней через окно, если огонь перекинется на лестницу.

– Тем самым он избавил убийц от лишних хлопот, – проговорил Холмс задумчиво. – Ну что ж, все факты мне ясны, и, думаю, сегодня днем я смогу сообщить вам причину убийства. Я захвачу с собой фотографию Блессингтона, которая стоит на каминной полке; она пригодится мне для расспросов.

– Но вы ничего не рассказали нам! – воскликнул доктор.

– О, последовательность событий не вызывает у меня никаких сомнений, – сказал Холмс. – Преступников было трое: молодой, старый и кто-то третий. Хочу обратить ваше внимание, что приметы первых двух – фальшивого русского графа и его сына – нам известны. В доме у них имелся сообщник. Я позволю себе дать вам один совет, инспектор: арестуйте мальчишку-слугу – по словам доктора, он служит у него совсем недавно.

– Постреленок пропал, – сообщил доктор Тревельян, – горничная и кухарка уже обыскались его.

Холмс пожал плечами.

– Он сыграл не такую уж малую роль в преступлении, – сказал он. – Все трое на цыпочках поднялись по лестнице: первым шагал старый, затем шел молодой и замыкал шествие неизвестный…

– Мой дорогой Холмс! – вырвалось у меня.

– Их следы на ковре не оставляют в этом сомнений. Вчера вечером я успел достаточно хорошо ознакомиться с ними. Потом они поднялись в комнату мистера Блессингтона; дверь была заперта. С помощью толстой проволоки им удалось вытолкнуть ключ из замочной скважины; даже без лупы вы увидите царапины на бородке замка.

Войдя в комнату, они первым делом заткнули рот мистеру Блессингтону кляпом. Возможно, он спал, а может быть, был так парализован страхом, что не смог даже закричать. В любом случае стены здесь толстые; кричи не кричи, никто не услышит.

Затем они связали жертву и устроили нечто вроде совета. Возможно, это было своеобразное судилище. На это ушло довольно много времени, судя по тому, что они успели выкурить по две сигары. Старший сидел на плетеном стуле и курил сигару через мундштук, младший находился вон там и стряхивал пепел на комод. Третий ходил взад-вперед по комнате. Блессингтон, полагаю, был на кровати, хотя в этом пункте я не уверен.

Ну и кончилось дело тем, что они повесили Блессингтона. Они настолько хорошо подготовились к преступлению, что, видимо, принесли с собой какой-то блок или шкив, собираясь использовать его в качестве виселицы, и захватили отвертку с шурупами, чтобы закрепить его в потолке. Но, увидев прочный крюк, они, естественно, воспользовались им и сэкономили себе время. Покончив с делом, они удалились, и сообщник закрыл за ними дверь на засов.

Мы с большим интересом слушали подробное описание ночных событий, которое Холмс сумел сделать на основании фактов столь мелких и незначительных, что мы, даже после того, как он указал нам на них, с трудом могли уловить ход его мыслей. Инспектор тотчас вышел, чтобы предпринять меры по розыску мальчишки-слуги, а мы с Холмсом вернулись на Бейкер-стрит и позавтракали.

– К трем я вернусь, – сказал Холмс, когда мы встали из-за стола. – Доктор с инспектором тоже подойдут сюда к этому часу; тогда, надеюсь, я смогу окончательно расставить все точки над i.

Наши гости пришли в назначенное время, но мой друг появился лишь без четверти четыре. По выражению его лица я увидел, что он доволен достигнутым результатом.

– Есть новости, инспектор?

– Нам удалось схватить мальчишку, сэр.

– Отлично, а я нашел остальных.

– Вы поймали их! – вскричали мы хором.

– Нет, я только узнал, кто они такие. Так называемый Блессингтон на самом деле, как я и ожидал, хорошо известен в полицейском управлении. Впрочем, как и его убийцы. Это Биддл, Хэйуорд и Моффат.

– Банда, ограбившая банк в Уортингдоне! – воскликнул инспектор.

– Именно так, – согласился Холмс.

– Тогда получается, что Блессингтон – Саттон?

– Совершенно верно, – подтвердил Холмс.

– Ну тогда все ясно как день, – сказал инспектор.

Но мы с доктором Тревельяном в недоумении переглянулись.

– Неужели вы не помните ограбление Уортингдонского банка? – спросил Холмс. – Банда состояла из пяти человек – четверых я уже упомянул, а пятого звали Картрайт. Они убили уборщика по фамилии Тобин и унесли с собой семь тысяч фунтов. Это случилось в 1875 году. Всех пятерых арестовали, но убедительных доказательств их вины не было. Тогда Блессингтон, вернее, Саттон – самый отпетый из всей компании, – выдал своих подельников в обмен на свободу. Благодаря его показаниям в суде Картрайта удалось повесить, а остальные получили по пятнадцать лет тюремного заключения. Некоторое время назад их досрочно освободили за примерное поведение, и они вышли, полные решимости отомстить предателю и покарать его той же смертью, какой погиб их товарищ. Дважды они подбирались к нему, но неудачно; наконец в третий раз им повезло. У вас еще остались ко мне вопросы, доктор Тревельян?

– Я думаю, вы объяснили все предельно ясно, – ответил доктор. – Теперь я понимаю, что в тот день, когда он так сильно разволновался и требовал навесить дополнительные замки, он, видимо, прочитал о досрочном освобождении своих бывших подельников.

– Совершенно верно, а разговоры о возможном ограблении были лишь для отвода глаз.

– Но почему он не признался вам, что боится за свою жизнь?

– Видите ли, уважаемый, зная мстительный характер своих бывших приятелей, он побоялся раскрыть свое настоящее имя даже мне. К тому же это была постыдная тайна, о которой не так-то легко рассказать. И все же в нашей стране даже последний негодяй находится под защитой закона, и, хотя в данном случае закон не сумел уберечь гражданина, я уверен, инспектор, что карающий меч правосудия настигнет преступников.

Так закончилось это необычное дело постоянного пациента и доктора с Брук-стрит. Полиции так и не удалось поймать убийц Саттона, но в Скотленд-Ярде поговаривают, что они были среди пассажиров печально знаменитого парохода «Нора Крейн», затонувшего несколько лет назад вместе со всей командой у берегов Португалии, в пяти лигах к северу от Порту. Дело против мальчика-слуги было закрыто за недостатком доказательств, и загадка Брук-стрит впервые по прошествии многих лет стала наконец достоянием широкой публики.

Случай с переводчиком

За все мое долгое и близкое знакомство с мистером Шерлоком Холмсом я не слышал от него ни слова о его родне и едва ли хоть что-нибудь о его детских и отроческих годах. От такого умалчивания еще больше усиливалось впечатление чего-то нечеловеческого, которое он на меня производил, и временами я ловил себя на том, что вижу в нем некое обособленное явление, мозг без сердца, человека, настолько же чуждого человеческих чувств, насколько он выделялся силой интеллекта. И нелюбовь его к женщинам и несклонность завязывать новую дружбу были достаточно характерны для этой чуждой эмоциям натуры, но не в большей мере, чем это полное забвение родственных связей. Я уже склонялся к мысли, что у моего друга не осталось в живых никого из родни, когда однажды, к моему большому удивлению, он заговорил со мной о своем брате.

Был летний вечер, мы пили чай, и разговор, беспорядочно перескакивая с гольфа на причины изменений в наклонности эклиптики к экватору, завертелся под конец вокруг вопросов атавизма и наследственных свойств. Мы заспорили, в какой мере человек обязан тем или другим своим необычайным дарованием предкам, а в какой – самостоятельному упражнению с юных лет.

– В вашем собственном случае, – сказал я, – из всего, что я слышал от вас, по-видимому, явствует, что вашей наблюдательностью и редким искусством в построении выводов вы обязаны систематическому упражнению.