Джон Ченси – Космический дальнобойщик (страница 23)
Джон первым захохотал.
— Я принимаю обвинение и признаю себя виновным, милорд, — и с хитрой улыбкой он добавил: — Но, в конце концов, и выпускать воздух — это тоже человеческая черта.
Стон и хохот.
— Ты хоть мог бы быть оригинальным, Джон, — укорил его Роланд. — Это было ужасно, и я никогда бы тебя не простил, если бы ты мне не предоставил это вот жилище, — добавил он, показав рукой на дом.
Дрожь прошла по присутствующим.
— Кроме шуток, — сказала нам Сьюзен, видимо, желая извиниться за то наказание, которому нас подвергали ее сотоварищи. — Телеологисты просто обожают поговорить. И хорошо, потому что в нашей религии, пожалуй, ничего другого и нет.
— Сьюзен права, — сказал Роланд. — Мы не служим мессу в традиционном смысле. У нас есть несколько церемоний, ничего даже отдаленно похожего на литургию, и очень мало с точки зрения священных книг. Мы верим, что и в этих вопросах мы должны быть гибкими, а книги меняются.
— Мышление — уже богослужение, — вставил Джон. — Точно так же, если говорить о том, что ты думаешь. Но не все думают одинаково.
— Да, вот именно, — согласился Роланд. — Мы хотели бы получить религию, которая была бы лишена всякой догматической жесткости и жестокости, шкурной ортодоксальности, папских булл, безгрешных наставлений и увещеваний… и всякого такого сброда.
— Мы отвергаем откровение как источник истины, — сказала Сьюзен. — Больше всего крови в истории было пролито при спорах, чья книга святее.
— Книги пишут люди, — сказал с ударением Роланд. — А не боги.
— Разумеется, — сказал Джон, — есть еще очень много вопросов. Из телеологического ручья вытекает множество течений. Мы верим, например, в коммунальное житье. Опять же, в этом нет ничего нового…
— Единственное, чего мы не делаем, — вставила Сьюзен, — это не обращаем никого в нашу веру. Мы хотим обращать людей только личным примером или чем-то вроде осмотического проникновения в общество, но не убеждением. Только не раздачей памфлетов на углах улиц.
— Похоже на то, что такая религия для меня, — сказал я наконец. Собственно говоря, для моих ушей это прозвучало как Кант, Шопенгауэр и Гегель, которых прогнали через синтезатор белка и наперчили радикальной теологией середины двадцатого века. — Где мне расписаться во вступлении в члены?
— Прямо тут, — сказал Джон, обводя рукой собравшихся, — и ты это уже сделал, задав этот вопрос.
Я прислонился к рюкзачку Дарлы, расплел ноги и положил их под стол.
— Ну, единственное мое возражение сводится к тому, что я не люблю жить коммуной. Я очень страшный по утрам, и я по ночам рыскаю в кладовке. И вообще-то я очень несговорчивый и не любящий помогать коллективу сукин сын.
Джон сахарно улыбнулся мне.
— Но я уверен, что на свой лад ты очень обаятельный человек, и тебя легко полюбить. Однако совершенно не обязательно жить с прочими телеологистами, чтобы им быть.
— Просто надо еженедельно опускать свою лепту в тарелку для сбора пожертвований, а?
— Нет. Прибавь к своему списку того, что мы не делаем, то, что мы не собираем членские взносы.
— И не берем ни от кого пожертвований, — добавил Роланд, — а равно и не вымогаем их.
— А кто платит за жилье? — спросил я, потрясенный. Может быть, это и впрямь мой любимый вариант древней религии.
— Наша финансовая поддержка идет от фонда Шуйлера, он был основан австралийским мультимиллиардером, который довольно рано обратился к телеологии. Он прочел книги основателя религии Ариэли Маккензи-Дэвис, — Джон растянулся на полу, опираясь головой на руку. — Она очень интересно пишет. Я тебе дам прочесть ее первую работу, то есть, — сказал он, а голос его тут же стал несчастным, — если я не настолько рассеян и не забыл ее в своей котомке, что осталась в автобусе.
Это воспоминание привело на ум и остальные события, и беседа замерла. Я попытался ее возобновить.
— Кроме того, — сказал я, — я не отношусь к тем людям, которые могут совершить «прыжок» к вере. Я пытался читать Кьеркегаарда, но у меня это пошло не под гору, а в гору.
Только Сьюзен, американка, привыкшая к подобного рода шуточкам, поняла, в чем дело и что я хотел сказать. Лицо ее исказилось, словно от боли.
— Не надо, Джейк, после такого дня, — упрекнула она меня.
Роланд подозрительно посмотрел на нас.
— Я что — чего-то недопонял?
— О господи, — сказал Джон, — до меня только что дошло. Ну конечно, просто американская шутка, когда название или имя разделяют на отдельные кусочки и всем придают какой-то смысл.
Роланд заинтересовался, и Джон объяснил ему. Роланд покачал головой.
— Джейк, иногда твои культурные аллюзии и намеки, не говоря уже о большей власти твоей лексики, весьма странны и устарели. По крайней мере, я далеко не всегда тебя понимаю. Ты, конечно, из Северной Америки. А из какой ее части?
— Западная Пенсильвания, старые Соединенные Штаты Америки. Она довольно изолирована, и там примерно столетнее культурное отставание от современности. Еще и лингвистическая атрофия. Большая часть выражений из разговорного языка родом из середины двадцатого столетия, даже раньше. Это был мой родной язык, всосанный с молоком матери, и я никогда не отучусь от него.
— Но ведь ты кажешься образованным человеком?
— Это уже пришло потом, здесь.
— Понятно. Дарла, а у тебя акцент, который я никак не могу опознать. По звучанию похоже на… средне-колониальный, но я знаю, что это не совсем то. Просто не могу найти лучшего слова.
— Моя мать работала в колониальном управлении много лет, — сказала Дарла. — И таскала меня с планеты на планету. Она была канадкой, а мой отец — голландцем. Поэтому дома по очереди — английский и нидерландский, в школе — интерсистемный, а еще португальский, тагалогский, бенгальский, шведский, африкаанс, финский…
Мы все рассмеялись. Обычный языковой салат.
— Слава богу, что есть интерсистемный и английский, — сказал Джон. — Иначе у нас тут был бы Вавилон.
Он зевнул.
— А уж если говорить насчет горок, так мы все катимся с ног долой…
Все согласились. Мы быстренько убрали мусор от ужина и приготовились провести холодную ночь в скорлупке из металла посредине Восточного Иисуса (так окрестил это место Роланд).
Но прежде чем мы легли спать, необходимо было поговорить с Джоном.
— Джон… мне надо было бы сказать тебе об этом раньше, но как-то не было возможности… за мою голову назначена цена. Ты и твои люди могут из-за меня оказаться в опасности.
— Так я и думал, колониальные власти?
— Да, и они тоже, но это наименьшее зло.
— Понятно.
— Откуда ты знал? — спросил я удивленно.
— Те самые слухи, которые мы упомянули. В них говорится, что за тобой все гоняются.
И снова — словно за нами действительно следует некая неотвратимая тень. Мне уже было от нее тошно.
— Все? — я потеребил нижнюю губу. — Может быть, нам следует уехать?
— Я не собираюсь в такое время ночи гнать машину в город. Я никогда не смогу найти дорогу назад.
— Мы могли бы пройти ее пешком.
— Что? Пешком через эту дикую пустыню? На чужой планете? — он хлопнул меня по плечу. — Джейк, мы тебе обязаны нашими жизнями, понимаешь —
— Правильно. И еще, Джон… — Он повернулся ко мне. — Спасибо.
— Не всегда получается, что принимаешь в гостях живую легенду. — Он оглянулся. — Не столько в гостях, сколько в сарае, правильнее было бы сказать.
Дарла и я смотрели, как раздувается ее спальный мешок-яйцо. Он рос и рос до тех пор, пока не стал похож на гигантского зеленого жирного червяка. Я ей так и сказал.
— Он такой большой, что может съесть нас обоих, — сказала она.
Мы заползли внутрь, химическое тепло уже превратило нутро мешка в теплую, пышную зеленую матку, чудесную и уютную, мягко освещенную биолюмовыми панелями. Однако раздеваться было довольно трудно. Я почувствовал холодное дуло «Вальтера» Дарлы всей своей спиной.
— Ну нет, сдаюсь.
— Ой, прости.
— Дарла, держи эту штуковину под рукой.
— Обязательно, — ответила она.
— А как насчет Винни?