Джон Браннер – Всем стоять на Занзибаре (страница 75)
Дональд быстро прикинул в уме. Прилетев в Ятаканг, он опередил время: здесь утро, а по калифорнийскому времени – еще вчерашний вечер. Ятакангский обычай предписывает между полуднем и тремя папа-мама соблюдать что-то вроде сиесты. Следовательно, раньше чем на три никаких встреч он назначить не сможет, а значит, у него остается пара свободных часов.
– Конечно смогу, – сказал он. – Дай только сделаю несколько звонков, а потом я совершенно свободен.
– Большое спасибо, – сказала она и вернулась в свой номер, не закрыв за собой дверь.
Их комнаты, оказывается, разделял шкаф, дверь которого в ее номере открывалась, а не отодвигалась в сторону, как в его. Он почти сразу это заметил, потому что, вернувшись в кресло возле телефона, видел в зеркале, как беззвучно открывается вторая дверь. Ожидая, пока его соединят с правительственным информационным бюро, он рассеянно продолжал смотреть в зеркало.
И потому увидел, как она помедлила, поглядела на себя в убогих серых с желтым одноразовых штанах и кофте и невольно состроила презрительную гримаску.
– Да? – сказали из телефона.
– Отдел по связям с иностранными корреспондентами, будьте добры.
– Подождите минуту.
Она положила руки на грудь, словно чтобы сорвать противную одежду, но бумага, усиленная пластмассой, чтобы защитить от частых ятакангских дождей, не поддалась. С видом полного поражения она стянула кофту и гневно смяла ее в ком, который зашвырнула в дальний угол комнаты.
– Отдел по связям с иностранными корреспондентами, – сказали в телефоне.
– Меня зовут Дональд Хоган, я послан к вам с аккредитацией от «АнглоСлуСпуТры». Вы должны были получить оповещение из нашего центрального офиса.
– Пожалуйста, повторите имя и фамилию. Я проверю.
Верхняя часть саронга, машинным способом заложенная складками под приблизительно ее рост и размер, развернулась с шорохом бумаги. У Дональда перехватило дыхание. Под саронгом на ней не было ничего, груди у нее были похожи на коричневые персики, а соски – на яркие сердолики.
– Да, мистер Хоган, извещение о вашем прибытии поступило. Когда вы хотели бы приехать к нам и получить регистрацию о вашем официальном статусе журналиста в Ятаканге?
– Если три часа дня не слишком рано…
Она размотала три слоя саронга с талии и нагнулась, чтобы распутать сложный клубок прорезей и хвостов, составлявший шаровары. Когда она согнулась в талии, ее груди едва качнулись.
– Я посмотрю в расписании встреч соответствующего чиновника. Пожалуйста, оставайтесь на линии.
Ей удалось надеть незнакомую одежду, но чтобы снять ее, потребовалось много больших трудов. Не разгибаясь, она повернулась, словно чтобы лучше видеть, что делает, и в квадратном зеркале возникли маленькие округлые ягодицы. Свет упал на холмик черных волос, когда они раздвинулись.
– Да, приходите в три. Благодарю вас, мистер Хоган, – сказали из телефона. Раздался щелчок. Дональд встал – во рту у него пересохло, сердце бешено стучало – и прошел через шкаф.
Все еще стоя к нему спиной, Бранвен переступила через ворох бумажного саронга и сказала:
– Я, конечно, знала, что ты смотришь.
Он промолчал.
– Иногда я думаю, что я сошла с ума, – сказала Бранвен, и в ее голос вкрались пронзительные ноты подавленной истерики. – Но опять же, бывает, мне кажется, я вовсе не сумасшедшая, а напротив, очень разумная. Он научил меня любить мое тело. Я говорю о муже. И, возможно, мне осталось не так уж много времени, чтобы проявить эту любовь.
Наконец она повернулась, очень медленно вращаясь на изящной ступне, пятка которой, как увидел теперь Дональд, была окрашена розовым – в тон лаку на ногтях.
– Мне очень жаль, – внезапно сказала она. – Неудачный получился тебе комплимент. Просто… Ну, у меня никогда не было американца, а мне бы хотелось. Пока я еще могу. То есть если ты хочешь. – Слова прозвучали безжизненно и пусто, словно из динамика машины. – Я совершенно… как это в каламбуре? Совершенно безопасна, так? Меня стерилизовали на случай, если моя разновидность лейкемии передается по наследству. Я абсолютно и совершенно бесплодна.
– Я тоже, – сказал Дональд и сам удивился грубости своего тона, а потом вытащил заколку, которая скрепляла ее длинные черные волосы, и те рассыпались по ее плечам и спине водопадом кудрей забвения.
Прослеживая крупным планом (19)
Потребности невелики, да и те легко удовлетворить
Когда его телик слетел с катушек и стал показывать одно только поле нерегулярно колеблющихся серых линий вперемежку с точками, которые мельтешили, будто пылинки в жидкости, какие показывают под микроскопом для демонстрации броуновского движения молекул, а из динамиков шел один лишь белый шум статики, Бенни Ноукс подумал, не починить ли его. Но через час или два он обнаружил, что случайные орнаменты и шум сами по себе психоделики. И более того, в них не вторгается реальность с отвратительными роликами про то, как одни люди убивают других. Сведя себя до единицы чистейшего восприятия, он продолжал смотреть в экран. Время от времени он говорил: «Ну и воображение у меня, мать твою!»
Режиссерский сценарий (23)
Большой палец поднял
Ни в один из городков Бенинии прямого экспресс-сообщения не было. Стране было не по карману даже построить бетонную взлетную полосу в пять миль длиной, какие требовались для экспресс-самолетов, не говоря уже о вспомогательных службах. Из лощеного чрева экспресса Нормана высадили в Аккре и загнали на борт крохотного, древнего «боинга» с вихляющимися крыльями, который совершал рейсы по местной линии в глубь Нигерии с посадкой в Порт-Мее. Построили самолетик не позже 1980-го, и заправляли его из цистерн с топливом, в которых подвозили не жидкий кислород и диамид, а керосин. Судя по вони, шланги подтекали, и Норман невольно задумался о самовозгорании.
От скороварочного жара Африки одежда приклеивалась к телу на смеси пота и пара.
Надменные чиновники в формах, которые он поначалу за таковые даже не принял (ксенофобия конца прошлого столетия стерла европейские знаки различия вроде фуражек и портупей с кобурами, заменив их на милитаризованный эквивалент племенного головного убора), были рады возможности выказать презрение к своим черным американским братьям, детям африканцев, у которых не хватило ума или таланта спрятаться от работорговцев.
Пройдя, точно стадо на убой, по выгороженному проволочной сеткой проходу, делегация «Джи-Ти» во главе с Норманом и Элиу стала в хвост очереди ожидающих трансфера на рейс в Порт-Мей. Пять веков истории слились в мешанину впечатлений: толстые матроны в хлопчатых платьях кричащих расцветок и тюрбанах им в тон, современные девушки в общеевропейских микроюбках, бусах и серьгах (девицы иногда бросали на Нормана оценивающие взгляды), бизнесмены, вероятно, из Южной Африки, чьи западные костюмы контрастировали с угольно-черной кожей, доктор (по местным понятиям) с огромным узлом ритуальных предметов, каждый из которых имел свою точно обозначенную функцию в лечебной психиатрии и испускал собственный острый аромат, имам из Египта, занятый дружеской профессиональной беседой с англиканским священником в белом воротничке…
Объявления о прилетах и вылетах, через равные интервалы рокочущие из громкоговорителей, были вроде бы на английском, но Норману понадобилось несколько минут, чтобы это понять. Да, он где-то читал, что английский язык, оставленный местному населению в наследство колониальным режимом, деградирует здесь, как латынь после падения Рима, но он думал, что это свойственно скорее Азии, чем Африке, с которой у него вопреки американскому воспитанию все же были какие-то эмоциональные связи. Между объявлениями из динамиков нескончаемо журчали музыкальные записи. Из любопытства он сосчитал такты в одной мелодии и идентифицировал ее как семнадцать к четырем, древний дагомейский ритм хуна на фоне хунпи, малого барабана на фоне большого. За неимением других тем он сказал об этом Элиу.
– Вот такие ритмы мы хотели обрушить на бледнозадых, – сказал Норман.
– Нет, – возразил Элиу. – Сложные ритмы вроде этого европейцы отобрали у нас вместе с остальной племенной культурой. А джазовые ритмы взяты из военных маршей и французских танцев. И современные ритмы тоже из Европы: пять-четыре – из Венгрии, семь-четыре – из Греции, а остальные – с Балкан. Даже среди инструментов, которые они натурализовали у себя на Западе, чаще встретишь индийский ситар, чем кору.
– А что такое, черт побери, кора?
– Половинка тыквы, на которую в качестве резонатора натянут кусочек кожи, а поверх него – веером струны с подвешенными к ним кусочками металла. Им полагается на определенных частотах вибрировать. Кору можно услышать и здесь, но ее родина дальше к востоку. Лучше всего на ней и по сей день, как и в прошлые времена, играют суданцы.
– Ты выяснил, кто твои африканские предки? – поинтересовался вдруг Элиу. – Кажется, ты говорил, что собираешься это сделать.