Джон Браннер – Всем стоять на Занзибаре (страница 19)
И так как в природе человека заложена искра Божия, столпы нашей церкви не чураются использовать в нашем учении очень человечные – можно даже сказать, упрощенно человеческие – аналогии.
Аналогию проститутки, которая продает свое тело ради наживы, еще несколько поколений назад большинство верующих сочли бы мерзостной. Но постыдным был уже тот факт, что само наше общество порождало подобных людей, это – позор и противоречит христианскому милосердию, заповеданному нам Господом. К счастью, мы научились распознавать всю меру ответственности, которая была на нас возложена, когда мы были созданы в материальных телах, и среди них – признание того, что факт символического брака между Господом нашим и Его невестой, Церковью, не был случайным, что, кратко говоря, союз между мужем и женой есть выражение любви, выражение любви, иными словами… а… выражение любви.
Разумеется, в наше время найти проститутку все труднее и труднее. В дни моей молодости среди моих собратьев были такие, кто… э… посещал подобных женщин, хотя я считал, что они достойны жалости, поскольку они со всей очевидностью не искоренили в себе заложенную во всех нас потребность выражать приязнь, что подразумевается в акте, который служит не только продолжению рода человеческого, но и призван доставлять удовольствие одним лицом другому или другим.
Говоря «другие», я, разумеется, имею в виду тот достойный сожаления факт, что, будучи людьми, мы далеки от совершенства и для полной реализации этой ниспосланной нам небом способности ублажать своего спутника жизни требуются, как и в любой другой человеческой деятельности, подготовка и практика, прежде чем оные способность и умение будут полностью развиты, поэтому нередко мы видим, как люди женятся впопыхах, а потом искренне раскаиваются, что выбрали именно этого партнера, который, как выяснилось, совершенно им не подходит и с которым они с сожалением расстаются, потому что…
Ну да ладно.
Многие люди, как вам прекрасно известно, как раз вот этого не понимают. Я вот что хочу сказать… С самого великого раскола в конце двадцатого века мы принуждены наблюдать тошнотворный спектакль, в котором трусливые мадридские изуверы бомбардируют своих – как они их называют – братьев во Христе бесконечными энцикликами и корридами, и все только потому, что Римская католическая церковь возлюбила краеугольную истину, что в занятии любовью смысла больше, чем в серийном производстве детей, которых можно спрыснуть святой водой и отправить на небеса, дабы не стихали «аллилуйя», и признала необходимость противозачаточных таблеток. А папа Эглантин все разглагольствует, дескать, нельзя вмешиваться в Божий промысел и нарушать Его заветы, давая тем самым шанс остальным вашим детям вырасти в достатке, чтобы они смогли стать гармоничными личностями, о нет! – и удовольствия получать нельзя ни с кем, разве что ради того, чтобы плодиться, будто нас и так недостаточно на планете, будто мы не наступаем друг другу на пятки, не мешаем друг другу на каждом шагу, и наши ближние не вырывают кусок хлеба у нас изо рта поскольку они жадные эгоисты и о Господи от этого в мусульманство хочется податься правда-правда они ведь когда ты умрешь обещают тебе целую череду вечно девственных гурий да и что такое противозачаточные таблетки как не одноразовый эквивалент вечности и податься некуда когда живот у твоей жены вырастет и ночь за ночью будешь лежать один и от подавленного желания не сможешь уснуть а сами знаете через пару часов становится просто больно а треклятые полудурки вроде Августина который вволю позабавился с уличными женщинами пока был парнишкой а потом вдруг развернулся на сто восемьдесят градусов и всем остальным это запретил думаю у него просто был сифилис и спирохеты попали ему в лимфу от чего развился прогрессивный паралич и если бы не тот факт что они скорее всего импотенты то же можно было бы подумать про папу Эглантина и его банду правокатоликов почему бы мне не заткнуться и не перестать забивать вам голову этой чушью, когда вы должны были бы забивать кому другому и совсем другим?
Режиссерский сценарий (6)
Продан с аукциона
– Мистер Хаус. – Тон был совершенно нейтральный. – Мы встречались сегодня. Боюсь, вам придется сесть на кровать. Или вы предпочли бы спуститься в общий вестибюль?
– Нет, нет, все в порядке, – в смятении ответил Норман, опускаясь на краешек узкой койки. Его взгляд беспорядочно перескакивал с предмета на предмет в крохотной комнатке.
– Выпьете что-нибудь? Насколько я помню, вы не употребляете алкоголя, поэтому, может быть, кофе или…
– Спасибо, нет. Хотя я закурил бы, если вы не против.
– А, «Бэй Голд»! Я сам когда-то предпочитал именно эту марку… Нет, спасибо, я не буду. Бросил. Я прибегал к ним, когда хотел избавиться от ясности в мыслях, и в результате пару раз едва не попал в беду.
Пристрелка. Внезапно Нормана осенило, как объяснить, что у него на душе. С еще не зажженным косяком в руке он сказал:
– Послушайте, мистер Мастерс, давайте я скажу то, что пришел сказать, а потом уйду и больше не буду вам докучать. Прежде всего я знаю, что за ланчем произвел на вас не слишком благоприятное впечатление.
Элиу откинулся на спинку стула, положил правую ногу на левую, свел кончики пальцев и стал ждать.
– Я говорю не о том, ради какого впечатления притащили меня на этот ланч Старушка Джи-Ти и прочие из ее клики. Ко мне как к личности это отношения не имеет – сплошь цирк с корпоративным имиджем, мол, перед вами просвещенный работодатель, у которого цветной вице-президент, но все это вчерашний день. Крупные компании уже лет пятьдесят-шестьдесят так поступают, и все лишь бы задобрить свою нечистую совесть. Я пришел извиниться за то, какое впечатление я сам хотел произвести.
Он впервые поглядел Элиу прямо в лицо.
– Скажите откровенно, что вы обо мне думаете?
– Что я о вас думаю? – откликнулся Элиу и печально хмыкнул. – У меня не было шанса составить о вас какое-либо мнение. Если хотите, я скажу вам, что подумал о том, как вы били на эффект при знакомстве.
– Именно это я и имел в виду.
– Вы показывали высокопоставленному посетителю, что можете быть еще большей сволочью, чем члены совета директоров «Джи-Ти».
Возникла пауза. Наконец Элиу уронил руки на колени.
– Что ж, я ответил на ваш вопрос, но, судя по вашему молчанию, пользы вам от этого никакой. Теперь ответьте на мой. Что с вами случилось, когда вас отозвали из-за конфликта в бункере Салманасара?
Норман мучительно сглотнул, его адамово яблоко дернулось.
– Ничего важного, – пробормотал он.
– Я вам не верю. Вернувшись, вы были на автопилоте. За все время ланча в вас не промелькнуло ни тени индивидуальности, во всем, что вы делали или говорили, просматривался только набор условных рефлексов, отработанных настолько хорошо, что обманули бы любого, кроме, пожалуй, психолога… или дипломата. По одному тому, как человек входит в комнату, я научился видеть разницу между честным переговорщиком и делегатом, которого проинструктировали повторять как попугай официальную позицию правительства. Вы, возможно, в состоянии обмануть белых, на которых работаете, но я поседел, изучая человеческие уловки, поэтому я-то знаю.
Подавшись вперед, он взял левую руку Нормана в ладони и кончиками пальцев осторожно надавил между сухожилиями. Норман был слишком ошарашен, чтобы как-то среагировать, потом выдернул руку, словно что-то его ужалило.
– Как вы догадались?
– Не догадался. Когда я был послом на Гаити, один старик из переулков Порт-о-Пренса – думаю, вы назвали бы его знахарем – научил меня понимать язык тела. На мгновение мне подумалось, что вы серьезно повредили эту руку, но никаких следов травмы я не обнаружил. Так чья это была рука?
– Моего прапрапрапрадеда.
– В дни рабовладения?
– Да.
– Отрублена?
– Отпилена. За то, что ударил своего хозяина и столкнул его в ручей.
Элиу кивнул.
– Вы, наверное, были совсем маленьким, когда впервые про это узнали.
– Лет шести, думаю.
– Нехорошо рассказывать подобное детям такого возраста.
– Как вы можете так говорить? Именно про это им и надо рассказывать. В шесть лет я был уже достаточно взрослым, чтобы узнать, что парнишка, который в нашем квартале нравился мне больше всех, которого я считал своим лучшим другом, без раздумья присоединится к другим ребятам, которые мне не нравились и которые называли меня грязным ублюдком-ниггером.
– Вы заметили, что теперь не так часто слышишь именно это оскорбление? Наверное, нет. Я замечаю сдвиги в словоупотреблении, потому что по многу лет провожу вне страны, а по возвращении вижу, сколько воды утекло. Сегодня вместо «ублюдок» говорят «паршивец» или «кровосос», имея в виду, надо думать, «больного гемофилией».
– Что? – Норман растерянно тряхнул головой.
– Если смысл моих слов неясен, я скоро к нему вернусь. Как на вас сказалась история о вашем предке?
– В детстве у меня часто болела рука. – Норман показал взглядом на левую кисть. – Говорили, это ревматизм. Но это был не ревматизм. Боли были психосоматические. Мне снились кошмары, в которых одни люди меня держали, а другие отпиливали мне руку. Я просыпался с криком, а мать орала мне из-за стены, чтобы я заткнулся и дал ей поспать.