Джон Браннер – Всем стоять на Занзибаре (страница 13)
Что, если я взял бы и честно сказал Норману: «Я не праздный разгильдяй, паразитирующий на унаследованном состоянии и выдающий себя за бедного родственника синтезаторов, поскольку творческого таланта у меня нет. Я – шпион…»?
Было бы глупо.
Интересно, будут ли у меня снова кошмары? Например, завтра в самолете бог знает куда. Ну да, конечно, поначалу постоянно снилось, что позвонят среди ночи, но теперь-то маловероятно, что меня вообще призовут из запаса. Десять лет прошло, я адаптировался, и пусть иногда у меня депрессии, нынешнее положение вещей меня устраивает. Я предпочел бы не приноравливаться к кому-то еще, как приноровился к Норману. Раньше я воображал, будто могу прожить без друзей, ведь если речь идет о близких людях, слишком жестоко день изо дня лгать. По крайней мере, с Норманом у меня есть оправдание, что я не говорю ему правду, так как уже слишком поздно: мы слишком давно живем вместе, у нас за спиной слишком много общего. Если придется так сблизиться с кем-то еще, сомневаюсь, что смогу притворяться.
Господи, надеюсь, послав Джин Фоуден меня завербовать, они ошиблись в прогнозе своих потребностей в агентах!
Все кругом валится в тартарары. Кто-то палкой замешал мне мысли. Можно подумать, я под действием мозголома, а ведь всего-то дую травку. Нужно поскорей за что-то зацепиться, иначе развалюсь на части.
Я никогда не говорил открыто, не разговаривал по-настоящему с чуваком в соседнем кресле. Интересно, а я вообще способен на это? Ведь если способен, то значит, что сегодня со мной и правда что-то стряслось, и это что-то вовсе не было случайным шоком.
Но я не могу начать на пустом месте. Надо бы найти какой-то обходной путь.
Разумеется, нет ничего проще, как выяснить, что он обо мне думает, взять и спросить?
– Дональд?
– Норман?
Они оба несколько неловко рассмеялись.
– Что ты хотел сказать?
– Нет, нет, ты первый.
– Ладно, я первый. Дональд, что ты можешь сказать о Бенинии? Хотелось бы освежить память.
Контекст (5)
Большие угодья
«За полвека с начала первых дебатов мы – отнюдь не безболезненно – сумели переварить дарвиновскую теорию эволюции в том, что касается физических характеристик. (Я говорю «мы», но если вы – не вылезающий из Библии фанатик, то сейчас, наверное, возьмете книгу за уголок и, держа на расстоянии вытянутой руки, церемониально отправите ее туда, куда складываете все самые разумные идеи наряду со всем прочим, чье существование вы никак не соизволите признать, а именно в мусор.)
Мы так и не усвоили ту простую истину, что эволюция приложима и к умственной деятельности, и из того, что собака есть собака, дельфин есть дельфин, следует, что они обладают сознанием, представляют себе, кто они есть, и это сознание и понимание, разумеется, отличается от нашего, но не обязательно хуже его или ниже. Разве яблоко хуже апельсина?
Впрочем, я пытаюсь рассказать о том, что творится с вами, а не с вашим невротичным пуделем Креп-Сюзетт. Хорошего психолога-ветеринара, вероятно, можно найти, позвонив в справочную. Вы не поверили бы ему, начни он рассказывать, сколько у вас общего с вашим питомцем, и вероятнее всего не поверите сейчас мне. А вот если я достаточно вас раздразню, вы, возможно, хотя бы попытаетесь придумать аргументы, чтобы доказать, что я не прав.
По существу: у вас с Креп-Сюзетт две общие черты. Вы – стайное животное, и собака тоже. Вы защищаете свою территорию, и собака тоже. (Тот факт, что свои угодья мы размечаем стенами, а не мочой, особого значения не имеет.)
Сказки про Благородного Дикаря, отгоняющего волков от входа в пещеру, вооружившегося дубиной, чтобы встать один против всех, пока его самка и чада испуганно жмутся на заднем плане, сплошь дерьмо китовое. Когда мы развились настолько, чтобы искать убежища в пещерах, почти наверняка у нас было заведено собираться в стаи, как по сей день делают бабуины, а когда приходит свора бабуинов, все – заметьте, все! – остальные спешат убраться подальше. Сваливают даже львы, а льва не назовешь созданием беззащитным.
Львы, можно сказать, одиночки и обыкновенно в парах обрабатывают охотничьи угодья, поставляющие им для пропитания достаточно добычи. Или недостаточно, в зависимости от давления со стороны других представителей вида. (Заведите некастрированного кота и увидите весь процесс в миниатюре.) Эволюция на стороне стайных животных: вместе они смертельная угроза. Львы узнают это еще котятами, но потом не обращают внимания на такие практические мелочи, вот почему бабуины способны их оттеснить.
NB[17]: я сказал «все», а не «всё». Вы не распознали бы в своих предках людей, хотя они таковыми были, а вы до сих пор ими являетесь. Эти предки были заносчивыми сволочами – а как еще они могли стать доминирующим видом на нашем шарике грязи? От них вы унаследовали почти всё, что делает вас человеками, за вычетом нескольких завершающих штрихов вроде языка. А заодно вы унаследовали потребность помечать территорию. Если кто-то заходит на вашу, то вы, вполне возможно, превратитесь в убийцу-маньяка, пусть даже вам не нравится мысль, что вы можете убивать сами, – увы, в этом одна из наших немногих претензий на уникальность.
Защита территории работает следующим образом. Возьмите животных какого-нибудь быстро размножающегося вида, например, крыс или даже кроликов (хотя в отличие от нас с вами они травоядные) и дайте им размножаться в замкнутом пространстве, на всех стадиях обеспечивая им достаточное количество воды и пищи. Уже в самом начале вы увидите, что при возникновении конфликтов они ведут себя в традиционной для крыс манере: драчуны становятся друг против друга, затем следует обманное движение, короткий внезапный удар, нападение и отступление. Победа достается более квалифицированному задире. Также матери заботятся о молодняке.
Когда загон заполняется до определенного предела, бои перестают быть символическими. Появляются трупы. А матери начинают поедать потомство.
Еще более наглядно это на примере зверей-одиночек. Посадите готовую к спариванию самку в слишком маленькую клетку, уже занятую здоровым самцом, и вместо того, чтобы поддаться инстинкту продолжения рода, он ее выгонит. Может даже убить.
Вывод неутешительный: нехватка территории, пространства, в котором можно свободно перемещаться и которое можно называть своим, ведет к нападению на представителей собственного вида, и это вопреки даже обычной групповой солидарности, свойственной стайным животным. А вы сами? Наорали вчера на кого-нибудь?
Однако будучи представителем вида, которому не откажешь в изобретательности, вы отыскали два способа, посредством которых свою территорию можно абстрагировать: один – посредством частной жизни, другой – посредством собственности.
Из этих двух первый – более физиологичный и более надежный. Ваша фундаментальная потребность – иметь угодье, свою территорию, границы которой признает группа равных, но вам нет необходимости поступать подобно собакам, котам и другим биологическим видам, то есть помечать его физическими следами, а потом постоянно патрулировать периметр, чтобы отгонять чужаков. Вы можете абстрагироваться в небольшое ограниченное пространство, куда никто не может вторгнуться без вашего разрешения, и в нем вы способны вести себя вполне рационально. Один из первых признаков богатства – изобилие, иными словами, стремительное повышение стандартов частной жизни: выходец из семьи со сравнительно низким доходом вынужден мириться с тем, что его детство пройдет в шумной, перенаселенной среде обитания, или, говоря языком современного квартиросъемщика, одна комната жилища (если в нем больше одной) будет общей для всей семьи и в ней сосредоточится деятельность стаи. Однако человек, родившийся в более состоятельной семье, с того момента, как учится читать, принимает как данное то, что есть комната, куда он может пойти и закрыться от всего мира.
Вот почему: а) люди из состоятельного слоя окажутся лучшими товарищами в условиях лишений, к примеру, в полете на Луну: тесное соседство других особей своего вида они не воспринимают как постоянное ограничение их права на территорию, сколь бы сильно она ни была абстрагирована от исходного клочка земли; b) стандартный путь из трущоб и гетто лежит через преступность: одни особи отвоевывают себе пространство за счет других и потому постоянно вторгаются в чужие угодья; c) банды возникают, как правило, в двух контекстах: во‑первых, в трущобах или гетто, где частная жизнь как составляющая угодья невозможна и имеет место возвращение к первобытному состоянию с его охотой в стаях и патрулированием физического клочка земли как такового; во‑вторых, в вооруженных формированиях, где банда облагораживается, получая название «дивизия» или еще какое-нибудь напыщенное ругательство, но здесь возвращение к первобытному состоянию целенаправленно насаждается посредством лишения частной жизни (размещение в бараках) и лишения собственности (ты носишь не одежду, которую сам выбрал и купил, а военную форму, и эта форма С (на) ША). Участие в армейских боевых действиях подразумевает состояние психоза, усугубляемое психической обработкой, методы которой открывает – всякий раз заново – каждый сукин сын-завоеватель, вытащивший свой отсталый народ из спокойного, цивилизованного небытия (Чака Зулу, Аттила, Бисмарк и иже с ними) и пинками погнавший его резать соседей. Я не одобряю тех, кто поощряет психоз в других людях. Вы же, наверное, одобряете. Избавьтесь от этой привычки.