Джон Браннер – На волне шока (страница 140)

Хотя и здесь свой расчёт имеется. Подвернётся под руку драньё да голытьба — что с них взять? А купеческое и боярское добро — его жалеть незачем. Воровски нажито, воровски и потеряно.

Людей под началом у Разина собралось человек с тысячу, а то и больше. Маломестные донские струги взять всех не могли, и отряд наскоро поделился на три части. Одни потащили струги волоком из Дона, а вернее, из Иловли на речку Камышенку и в Волгу. Волоку там двадцать вёрст, но путь знакомый, недаром выстроены при падении Камышенки деревянный город и острог. Над обрывом поставлены виселицы — казнить воровских казаков, и редко когда пустуют деревянные глаголи. Разин, отъезжая на промысел, твёрдо обещался зажечь город Камышин подмётом, чтобы и названия такого на Руси не осталось.

Часть охотников пешими побежали наверх, к Саратову, чтобы там промыслить мельничные суда, перевозящие хлеб. Третьи, те, что имели коней, двинулись на калмыцкие кочёвки отгонять у юртовщиков стада, а с подельщиками договорились встретиться ниже Царицына, где пригоже покажется.

Камышин Разин не попалил, но и покоя не принёс. Загремел над волжскими плёсами страшный клич: «Сарынь на кичку!», напомнивший былых разбойных атаманов, встрепенулась бурлацкая голь, вотчинные мужики, черпальщики на соляных промыслах — все, кому терять нечего и не жаль никого.

В скором времени воровское войско было и при лодках, и при харчах. Власти впали в испуг и маялись, запершись в городках. Купцы опасались выезжать с товарами, рыбацкие ватаги сидели по домам, зная, что всё одно улов будет отнят. Калмыки и татары, изверившись в защиту царя, били всякого русского, до кого лишь могли дотянуться. В ответ Разин прошёлся боем по юртовщикам, дойдя до самых башкирских становищ.

В последнем набеге участвовал и Семён. Всё лето он провёл как в угаре. Легко рубились едисанские головы, и душа упивалась кровью. Нате вам! Это за соляной поход, за колодки, за рабскую муку, за дербентский базар! Эх, ещё бы до самой Дербени достать!.. Ну да ничего, вырастем, будет и на нашей улице праздник.

Ближе к зиме конные отряды задумались, как быть дальше. Возвращаться на Дон — нельзя; крови пролито много, а добра нажито с воробьиный нос. Откупиться не сможешь, так за свои подвиги головой отвечать придётся. Встретились с казаками, плывшими на стругах, передали угнанный скот, устроили большой круг.

В прежние годы воровские казаки на зиму возвращались на Дон или зимовали на учугах, в рыбацких балаганах. Но полторы тысячи молодцев в балагане не расквартируешь, а после того, как государеву и патриаршую казну пограбили, на Дон воротаться тоже не с руки. Значит, надо брать какой ни есть город. Вспомнили про Камышин, но не похотели — туда уже подходили войска князя Львова. Камышин от России близко, придётся не зимовать, а биться беспрестанно. Тогда на кругу и прозвучало впервые слово: «Яик». Яик — река казацкая, и от России неблизко. Там, на украине, можно безопасно перезимовать, да и гулящего народу среди яицких казаков нет. Одно беда — какую реку ни возьми, а выход на море закрыт сильной крепостью. Из Волги выходить — Астрахань костью поперёк горла, в Яике — каменный Яицкий городок. Хорошо городок поставлен: и от узбеков оберегание, и от своих бездельников, которые бывало любили сплавать на море из верхового, он же деревянный, Яицкого городка.

— Астрахань по Бузану обойдём или какой другой протокой, — успокоил собрание Разин, — это во времени решим. А что с Яицким городком делать, мне тоже ведомо. Мимо Царицына прошли целыми, хоть пушки по нам в упор палили. Так нежто нас на Яике остановят?

Собрание пошумело, покричало, словно долговские мужики на субботних посиделках, и доверилось атаману. Верно — ежели его из пушек при Царицыне побить не смогли, то стрелецкая пищаль на Яике-реке и подавно не вобьёт.

Однако при любом раскладе до Яика на конях не дойдёшь. Ну перевезут тебя через Волгу, а дальше что? Обиженная набегами степь поднялась и грозила выплеснуться не только на злое казачество, но и на государевы города. Ногаи, калмыки, едисанцы забыли былые распри и готовы были объединиться против проклятого русского племени. Мурзам до поры удавалось сдерживать народ, усаживая самых ретивых в седло и заставляя гоняться за христианскими извергами. В степь теперь не сунешься — всюду разъезды юртовщиков и все с тамгой от астраханского и царицынских воевод, чтобы тех воровских казаков боем бить и смертью морить без пощады.

Впрочем, недаром говорится, что только из могилы тропка не натоптана, а во всяком другом месте выход есть. Нашёлся он и на этот раз. Никто уж и упомнить не мог, откуда взялся при казаках астраханский купчик Левонтий Кутумов. Кажись, взяли его где-то за боем, оставили ради выкупа, а потом позабыли. В Левонтии одно название было, что купец, а так — офеня офеней. Кутумов уже и сам от казаков не отъезжал, крутился поблизости, благо что в морду его все знали и, считая своим, не трогали. Скупал по дешёвке грабёжное, даже ездил пару раз в Астрахань, привозил вести и кой-что из товаров. Прознав о казацкой туге, Кутумов взялся покупать коней, давая за них смешную цену. Многие продавали. Другие, у кого на Дону домашние остались, сбили коней в табун и под охраной отправили в родные места. У Семёна на Дону никого не было, а продавать Воронка он не хотел ни в коем разе.

Крепко поразмыслив, Семён отыскал Левонтия и попросил взять Воронка на сохранение.

— Вернусь — заплачу сполна и за корм, и за заботу. Ну а сгину — конь твой.

— Что ты, что ты… — успокоительно тараторил Кутумов, беспрестанно вытирая ладони о поношенную подёвку. — Что значит — сгину? Грех такое слово говорить. Этакой баской мужик сгинуть не может. А я твоего конька сберегу в целости, не изволь беспокоиться.

На том и порешили. Семён отдал коня, пересел в широкий мельничный струг, поплевал на ладони и взялся за весло.

Астрахань, как и обещал Разин, обошли малыми протоками, пограбили рыбные учуги, запасшись на всю зиму икрой, балыками и тешкой, а потом ударила в лицо свежая моряна, и Семён вновь увидал мокрое море Хвалынское и укрывистые прибрежные черни, протянувшиеся до самой Эмбы.

Спрятались на островках, стали думать, как обогнуть Яицкий городок. Яик не Волга, ежели выстрелят со стены, то не промажут, тем более что кораблей у казаков собралось больше шести десятков.

— А обратно по весне как пойдём? — говорил кто-то. — Запрут нас на Яике, что рыбу в приколе.

Разин, сидя на перевёрнутом котле, слушал разговоры, усмехался в стриженую бороду. Потом встал.

— Верно говорите, панове, — обидно начал он, — не дадут нам стрелецкие начальники покоя. Достанут по всему Яику. Об одном вы не подумали: что сидеть нам не в верховом городке, а в каменном. Тогда и доставать нас будет некому.

— Степан Тимофеич! — зычно перебил атамана седоусый есаул Иван Чернояров, недавно прибившийся к ватаге вместе со своими людьми. — Дык ведь Яицк ещё взять нужно, а у Яцына там по стенам пушки!

— Нашёл чем пугать — пушками! — задорно ответил атаман. — Меня и воблой сушёной не напугаешь. Так, хлопцы, кто со мной на Яицк пойдёт?

— Все пойдём! — взревели голоса.

Струги и лодки загнали в самую крепь и оставили под присмотром двух сотен казаков. Остальное войско тихо вышло к не чающему беды городку. Сам Разин с отрядом человек в сорок на одной бударе в открытую подплыл к стенам. Будару вытащили на песок, подошли к заложенным городским воротам. Постучались честь честью, хотя отряд давно был замечен и над воротами закурился дым от запальных костров.

— Кто будете? — спросил со стены появившийся стрелецкий сотник, удивительно похожий на есаула Черноярова, оставшегося караулить суда.

— Казаки, — ответил Разин.

— Я и сам вижу, что не красны девицы. Откуда прибыли?

— С верхового городка спустились.

— Зачем? Тут ныне беспокойно и казакам на низу быть без нужды не велено.

— В церкви помолиться, — отвечал Разин, размашисто крестясь. — Грехи, что вши, всю душу иссвербили.

— Это верно, — согласился сотник, — грехов на вас сорок сороков, всякому видно. Только нам велено никого в город не пущать. Воровства много стало. Казаки Стенька Разин со товарищи на Волге балу́ют и к нам обещались.

— А как же! Это и у нас слыхано. Говорят, он воеводу Беклемишева под Красноярском побил без остатка, в плен взял и при всём народе плетьми порол.

— Ты мне поговори! — прикрикнул сотник. — Сам небось на Волгу намылился.

— Я к церкви, помолиться, — настаивал Разин. — Кабы на Волгу, так мы свою будару десять вёрст волоком пёрли бы — вас стороной обойти.

— Что ж, помолись, — ответствовал стрелец, не двигаясь с места. — Дело хорошее.

— Так ворота отворяй! — крикнул Разин. — Или ты попа с кадилом и иконами на берег вышлешь?

— Не велено отворять вечером.

— Тьфу, пропасть! — Разин махнул рукой. — Давайте, хлопцы, хворост искать. Думали, добрались ко времени, ан нет — придётся у самых ворот под небом ночевать. А что, может, пустишь? — вновь обратился он к сотнику. — Уж я бы добро не забыл.

Минуту сотник пребывал в сомнении, и Разин терпеливо ждал, понимая, что лишнее слово может всё испортить. Наконец, решившись, сотник свесился вниз и крикнул:

— Родька, скинь запор! Пусть пройдут, коли им так невтерпёж!