Джон Браннер – На волне шока (страница 136)

— А вот поди ж ты, идут — и всё тут, — повторил Семён. — И жилые казаки, и голутва, все вместе.

— Ну, миряне, — пробормотал Савоська Тарасов, — быть бедам. Казаки — это всегда к худу.

— А по мне, так хоть турки, — сказал Никита. — Какие нам ещё могут беды пасть? И без того Янка барщинами умучал, четыре дня в неделю берёт. Жизни совсем не осталось, христианам всюду стеснение, татарским абызам жить гораздо просторнее. Может, при казаках остереганье учинят. А то взяли обычай: налогу берут по семи четвериков аржаных с дыму и на почту спрашивают с дыму по подводе.

— А недовески мяса как доправляли?! — крикнул Лаврушка Моксаков. — Все животы со дворов свели!

— Олихоимствовали вконец!

— Полоняничные по две деньги со двора мытали, а Сёмку не выкупили, своим ходом пришёл!

— Столовый оброк тоже не шутка! Бабы без курей осиротели…

Каждый кричал о том, что всего больнее царапнуло его в тесноте крестьянской жизни. Такое порой случалось: степенная беседа собравшихся на субботние посиделки мужиков превращалась в нелепый галдёж, люди размахивали руками и драли глотки, как на майдане, выговаривая друг другу прошлые и нынешние обиды. А потом расходились по избам, и с утра всё было как велено.

— А пожилые сборы, а?! — надрывался Никита. — Где они такой гнилой закон взяли, чтобы с неточных крестьян пожилые за двадцать лет сбирать?

Эта беда была Семёну хорошо знакома. Антипа Ловцов, прослышав, что у Семёна в мошне звякает, заявился вдругорядь и стал требовать подушный налог за всё время Семёнова отсутствия, грозясь доправить недоимки на Никитином дворе. Братья как-никак и живут одной семьёй, не поделившись. Богатства такого у Семёна не важивалось, а и были бы деньги, так не отдал бы. Пошумит Антипа, да и отойдёт. Но Никита жил теперь в вечном страхе, ожидая к себе не меньше чем чинов из Разбойного Приказа.

— Однакова пойду я, — тихонько сказал Савоська, — как бы завтра к заутрене не проспать, — и бочком отошёл в сторону.

Оруны разом остановились, смущённо глядя друг на друга, зачесали под шапками, не понимая, с чего сыр-бор разгорелся.

А причины для мирского недовольства были немалые. Вроде и война закончилась, и мора нет, и урожаями господь не обидел, а достатка в деревнях не видать. На всякий шаг власти налог налагают: и на трубу, и на окно, и на урожай, и на недород.

Давно ли, кажись, худой медной деньгой всю душу из народа вытянули, а снова какие-то сборы, указы — и всё по мужицкую копейку. Прежде от такого неустройства народ в бега ударялся, а ныне и урочные годы отменили — хоть целый век в бродягах обретайся, а тебя всё сыскивать велено. Последнее спасение — войско Донское, там стоят крепко: с Дона выдачи не бывает.

Хотя теперь, видать, и казаков допекло, коли безуказно в Россию пришли.

Слухом земля полнится, мир сыщиков не держит, а всякое дело ведает. Худо стало на Дону, немочно жить. Хлеб идёт с казны по старым росписям, а народу против прежнего вдвое прибыло. Как стала Малороссия одной из московских украин, так и хлынул оттуда люд, отвыкший за время войны от земельных трудов, способный только на коне с копьецом погуливать да саблей махать. А какие на Дону прибытки? Турки Азов крепче прежнего отстроили — за зипунами не сбегаешь. Рыбные тони давно разобраны старши́ной, звериные ловли похилились, землю орать строго воспрещено. Куда податься оружному народу?

На Дону жизни нет, на Руси — и того пуще. Вот и копится злоба, смотрят мужики на Дон с надеждой, ждут, а чего — сами не знают.

Никто новостей в сельцо Долгое не принашивал — собой прикатили, непрошеные.

Антипа Ловцов и впрямь поволок Никиту с Семёном в волость под Янковы грозные очи. Недаром Никита на сходе шумел — мужик брюхом чует, когда с него хотят грош трясти.

Приказчик Семёна как не признал. Смотрел бельмовато, слова цедил веско. В ревизскую сказку Семён вписан? Значит — подушные плати. Денег нет — животы продавайте. Лошадей у вас, никак, две будет? И коровы две? И телёнка выпаиваете? А говорите — платить не с чего…

Никита в ногах валялся, голосом рыдая. А Семён молчал да кланялся, а опосля не вынес и сдерзил приказчику:

— Воля твоя, государь, только добрый хозяин в такую пору овец не стрижёт. А того пуще помнить полезно, что сытая скотина меньше мычит, — и глянул в глаза Янку со значением.

Ничто в старческом лике не дрогнуло, но, верно, дрогнуло в душе, потому что Янко усмехнулся догадливо и проронил:

— Когда быдло мычит, его плетью покоят. Антипушка, всыпь-ка Никите десяток плетей за недоимство. А братцу его говорливому — сугубо.

— Пожитки со двора свозить или пусть сами продают? — деловито осведомился Антипа.

— Оставь покамест. Коли верно нет денег, что зря хозяйство зорить? Осенью накинем налогу.

Когда после порки братья, почёсываясь, брели к дому, им вновь повстречались воинские люди. Пятеро пестро разодетых всадников нагнали их на полпути.

— Эй, горемычные! — крикнул один. — Куда дорога ведёт?

— К Долгому, — в один голос ответили Никита с Семёном.

— Ты гля!.. — протянул один казак. — А Заворуй-то не соврал. И впрямь — Долгое!

— Чо я стану зря языком трепать, дурья твоя башка, — огрызнулся другой конник. — Да я тут каждый куст помню, да и меня каждая собака знает.

— Никак из своих кто, из голицынских? — спросил Никита.

— Был из голицынских, да весь вышел! — хохотнул казак. — Мне теперь Дон-батюшка заместо князя!

— Ты там, случаем, на Дону Ондрюху Игнатова не встречал? Он уж давно ушедши, лет с тридцать будет.

— Не, не встречал, — равнодушно отозвался казак. — Должно, помер, а может, в полон попал. Вот брат его, Сёмка, тот верно у турок. Своими глазами видал, как его в колодки забили и за море отправили.

— Сам-то ты кто таков? — спросил Семён, вглядываясь. — Никак Игнат? Жариков?..

— Какой он Игнат… — встрял весёлый казак, — рылом не вышел в Игнаты. Заворуй он, и все дела.

— Видали?! — не обращая внимания на насмешку, воскликнул постаревший и неузнаваемый Игнашка. — Помнят меня!

— Выплыл, значит, — сказал Семён. — А я тебя в мыслях давно похоронил, ты уж не серчай.

— Семён!.. — завопил Игнашка. — Откуль ты? Я ж своими глазами видал, как тебя в колодки — и за море!

— Вот из-за моря и пришёл, — кивнул Семён. — Двадцать лет в неволе отбатрачил.

Игнашка кубарем скатился с седла, радостно гаркнув, саданул Семёна промеж лопаток, так что тот взвыл от жгучей боли в посечённой спине.

— Тише ты, чертяка! Спину не замай!

— Чего так?

— Янко попотчевал, — пояснил Никита. — За недоимки.

— Ну, ты умён!.. — Игнашка присвистнул. — С одного холопства да в другое! Места тебе на земле мало?

— По дому соскучал, — оправдываясь, сказал Семён.

— Ну раз так, то не жалуйся. — Игнашка приосанился и заломил колпак красного скарлатного сукна. — Ты лучше на меня глянь: барином живу, и никто надо мной начальством не властен. А всё потому, что казак. Тебе, дураку сиволапому, до меня тянуться — не дотянуться.

— А что, казак, — предложил Семён, — побороться со мной сдюжишь? Под микитки или лучше цыганской ухваткой, а то спину саднит.

— Ах ты, прыщ боевой! — Игнашка грянул шапкой оземь, уселся сверху, вытянув одну ногу и подогнув под себя другую. — А ну, давай!

Семён решительно уселся напротив, ухватил вытянутые руки, зацепил ногой ногу противника, и в то же мгновение Игнашка кувырнулся через голову.

— Стой! — закричал он. — Упереться не успел.

— Упирайся, — согласился Семён.

Он обождал, пока Игнашка изготовится к борьбе, и снова перекинул его через себя.

Багровый от досады Игнашка потребовал третьей схватки. На этот раз Семён поборол его медленно, перемогая силой силу.

— Ну ты здоров, медведь криворукий! — проворчал Игнашка, стряхивая пыль с измятого жупана. — Только я тебе всё равно скажу: велика Федура, да дура! Шёл бы к нам в круг, человеком бы стал. А что, мужики!.. — Игнашка оживился. — Бросайте вы барщину. Казаками станете — не вас плёткой драть будут, а вы. Сейчас это просто, на Дон бежать не нужно, казаки Василия Уса возле Упова Брода стоят. Я бы за вас слово замолвил…

— Хозяйство у нас, — сурово прервал Никита, — и детей полон дом.

— Уже и детей успел наплодить? — Игнашка, кажется, обращался к одному Семёну.

— У меня детей нет, — вздохнул Семён, — а вот дела неисполненные есть.

— Ну, как знаете, — Игнашка молодецким прыжком взлетел в седло, — моё дело предложить, ваше — отказаться. А то надумаете — так приходите.

— Как надумаем — придём, — попрощались братья.

Покуда к дому шли, Никита не уставал плеваться, поминая пустобреха Игнашку, а Семён помалкивал. Приказчиковы шелепы ему не больно понравились, и с такой смазкой прелестные слова легко запали в душу. Вот только дело, о котором вскользь помянул Семён, и впрямь держало дома. Дело мешкотное, ежели его по закону вершить, к тому же ни приказчик, ни сотский недоимщика слушать не будут, разве для того, чтобы вдругорядь плёткой прохладить. Однако хочешь, нет, а раз крест на Фроськиной могиле поломал, то новый поставь. А крест без доброго дерева не поставишь.

После недоимочных мытарств звенеть мошной, покупая лес, значило ложиться уже не под плеть, а под кнут. В таком вопросе всякий лапотник разбирался, знал, за что батоги положены, за что — шелепы; когда велено бить беспощадно, когда с пощадою. Пуще всего боялись «ража». Взойдёт кату в сердце раж, так и лёгкой розгой из спины ремней нарежет. Убить не убьёт — за умученных на правеже палач и сам может на дыбе повиснуть, — но и живым не отпустит. Нет уж, лучше быть виновным, но целым. И раз так, то, значит, дерево придётся воровать.