Джон Бойн – Путешествие к вратам мудрости (страница 80)

– Бэнкрофт то есть, – улыбнулся я, и он кивнул. – Я только что видел его по пути сюда. Он выглядел так, словно ему хотелось высечь кого-нибудь.

Пожав плечами, Сэдлер вглядывался в темный горизонт. Потом предложил мне сигарету, а когда я отказался, закурил сам.

– Мы ведь не встречались, я не ошибаюсь? – спросил он, повернувшись ко мне и выдыхая дым. – Вас не было в Олдершоте?[152]

– Не было, – ответил я.

– И где же вы проходили подготовку?

Я пораскинул мозгами, будет ли иметь значение то, что на корабле узнают о моем прошлом?

– Нигде, – сказал я. – Если начистоту, я несколько лет провел в тюрьме Шептон-Моллет. Мне сказали, что смогу выйти раньше срока, если захочу подсобить моей стране.

– Трудный выбор. – Сэдлер втянул через нос воздух и покачал головой. – Но, по-моему, вы поступили правильно. За что вас упекли, позвольте спросить?

– Я нарушил закон, – ответил я.

– Ответ принят, – рассмеялся Сэдлер.

– Виноват, извините. Но, наверное, будет лучше, если…

– Вы не обязаны объясняться. У всех есть секреты, как я догадываюсь. У меня точно есть.

Мы стояли молча, в задумчивости опираясь локтями о бортовой леер.

– Он вам что-нибудь сказал? – наконец спросил Сэдлер. – Уилл, – добавил он, – я видел, как вы с ним разговаривали, прежде чем подошли ко мне.

– Мы не разговаривали, – возразил я. – Он просто прошагал мимо и сердито глянул на меня. Почему вы спрашиваете?

– Неважно.

– С ним все в порядке?

– В каком смысле?

– Он из тех, кому можно доверять? Насколько я понимаю, нам всем придется прикрывать друг друга там, куда мы едем.

– Думаю, да, – далеко не сразу ответил Сэдлер. – Признаться, мы не очень хорошо знаем друг друга. В Олдершоте у нас койки стояли рядом, но не более того…

– Не надо мне лгать, – сказал я. – Все это не мое дело.

– С чего вы взяли, что я лгу?

– Между вами что-то было, так? – спросил я, и он развернулся ко мне, пораженный. Если бы не стемнело, думаю, я бы увидел, как он побледнел. – Обычное дело, – добавил я. – Мы все ищем утешения где только можем.

– Да как вам только в голову такое пришло? – в ошеломлении спросил Сэдлер.

– Просто возникло такое впечатление, вот и все, – пожал я плечами. – Поймите меня правильно, все это мне совершенно безразлично. Чем занимаются люди наедине друг с другом, меня ничуть не касается.

Он молчал, но я ощущал напряжение, исходившее от его тела.

– Сказанное вами отвратительно, – произнес он наконец, хотя и без особой убежденности в голосе.

– Если я обидел вас, примите мои извинения.

– Отвратительно, – повторил он.

Некоторое время мы не двигались с места и оба молчали. Но чувствовалось, что ему хочется продолжить разговор.

– Мне пора возвращаться, – сказал он в итоге.

– Послушайте, мне жаль, что я вас расстроил. – Я положил ладонь ему на плечо, но, прежде чем сбросить мою руку, он посмотрел на меня в упор.

– Не расстроили, – сказал он. – А если и расстроили, то не вы. Разве что… Больше никому ничего подобного не говорите, мой совет. Особенно Уиллу. Он может неправильно понять, с ним это бывает. Человек он сложный, знаете ли. Предпочитает уединение и конфиденциальность.

– Слова не пророню, – пообещал я, и он, кивнув, заторопился к лестнице, что вела под палубу. Оглядевшись вокруг, я снова уставился на море. Наверное, у каждого человека на борту имелась своя тайна или странная история, которой можно было бы поделиться с друзьями. И большинство из этих парней, большинство из нас, наверняка не успели поведать свои тайны и секреты кому-либо.

Три дня подготовки – и я уже сидел в грязном окопе где-то неподалеку от Лилля. Все вокруг и близко не походило на то, о чем я читал в газетах. Все было хуже. Много хуже. Подо мной была не земля, а жидкая грязь, и как бы часто мы ни меняли подпорки, чтобы они удерживали наши грубо сработанные защитные сооружения от обрушения, дабы ничего не посыпалось нам на голову, какая-нибудь часть окопа все равно обваливалась, и приходилось окапываться заново. И это называется армией, удивлялся я. Если так, то война – грязный бизнес. В тюрьме Шептон-Моллет было куда чище, это уж точно, хотя тюрьма и не являлась бастионом гигиены. Там можно было подхватить заразу, просто открыв глаза поутру.

И все же после долгих лет, проведенных в одиночестве в маленькой камере, я был рад снова оказаться среди людей и как мог старался обзавестись друзьями. С Сэдлером мы пребывали в хороших отношениях, хотя он был сдержан и немногословен со мной после нашего разговора на палубе, тогда как Эттлинг, Тейлор[153] и Бэнкрофт оказались довольно дружелюбными парнями. Мы легко нашли общий язык и, когда делать было особо нечего, играли в карты, порой по ночам, в карауле, держа сигареты на уровне коленей, чтобы враг не заметил красной точки и не пальнул по нам из ружей; наше дежурство заканчивалось той разновидностью мужского разговора, когда всем ясно, что у любого из нас имеется шанс умереть, прежде чем обеспокоиться, не сморозил ли ты какую-нибудь глупость сутками ранее.

У Эттлинга дома осталась жена, хотя ему был всего двадцать один год.

– Женился на ней уже беременной, вот ведь как, – рассказывал он. – А что мне оставалось, ведь я человек порядочный. Да и никакого Ганса я так не страшился, как ее папаши. В приходской церкви огласили наше намерение вступить в брак, а недельки через две мы поженились. Но ребенок так и не родился на свет, вот что грустно. Он умер в утробе матери. Или она. Я так и не узнал и не хотел знать. Но все равно опечалился. Я уже привык к мысли, что я отец, понимаешь?

– Очень хорошо понимаю, – сказал я.

– Значит, у тебя есть дети?

– Сын.

– И где он? Тоже воюет?

– Я с ним давно не виделся, – ответил я. – Но, как я понимаю, он работает в военном министерстве. Умный парень. Куда умнее меня. Математика, науки – с этим к моему мальчику. Они взяли его из-за его мозгов.

Эттлинг одобрительно кивнул.

– Значит, у тебя только один паренек? – спросил он.

– Был еще один, – не вдаваясь в подробности, пояснил я. – Но он умер. Много-много лет назад, совсем ребенком. И еще пара таких, как у тебя, не успевших даже сделать свой первый вдох. И, однако, – добавил я, – о них не забываешь. И никогда не забудешь.

У Бэнкрофта жены не было, но была возлюбленная, уверял он, девушка по имени Элинор. Говорил, что она ждет его дома и он собирается на ней жениться. Мне он объявил, что она девушка неординарная, и я долго ломал голову, почему он употребил это слово и что хотел этим сказать. В конце концов я решил, что она просто позволяет ему всякие вольности в обращении с ней. Бэнкрофта, кажется, удивляло мое пребывание в войсках, поскольку я был много старше остальных в нашей роте, настолько старше, что мог бы некоторым приходиться отцом, почти таким же старым, как сам сержант Клейтон, который задавал нам жару. Я и Бэнкрофту поведал правду о себе, о том, как я вырвался из тюрьмы, чтобы поучаствовать в этой заварухе.

– Держу пари, тебе сейчас хотелось бы вернуться туда, где ты был, – сказал Бэнкрофт, но я покачал головой. Ничего подобного мне не хотелось. – Разве мужское товарищество не везде одинаково?

– Нет, там оно не такое, – ответил я. – В тюрьме каждый сам за себя. Ты никогда не знаешь, вздумается ли парню наброситься на тебя с ножом лишь по той причине, что за завтраком ты как-то странно посмотрел на него или он проснулся с головной болью и подумал, что прогонит боль, если зачерпнет чьей-либо крови. Тюрьма – холодное место. Скверное место.

– Но ведь и здесь неспокойно, верно?

– Верно, – признал я. – Но, по крайней мере, я чувствую, что здесь мы все заодно. Никто не ведет свою личную войну.

– Мне об этом ничего не известно, – едва слышно пробормотал он.

– Мы маршируем в ногу, это я имею в виду. Падаем в окопы, как одно целое. Стоим в карауле попарно, не отделяясь друг от друга. Если наша цель – победа, только так мы и сможем ее достичь.

– А вам не приходит в голову, что враг чувствует то же самое? И действует так же, как мы? – спросил Бэнкрофт. – Я даже не совсем уверен, что все еще понимаю, что такое победа, а вы?

Я призадумался. Бэнкрофт был молод, но было в нем нечто непоколебимое, этот не пойдет ни у кого на поводу. Всегда в размышлениях. Всегда философствует о том, что хорошо и плохо.

– Нет, – ответил я. – Наверное, нет, уже не понимаю.

По большей части наши ребята мне нравились, но был один, Милтон, которого я на дух не переносил. Было в нем что-то жесткое, садистское. Почти все мы чувствовали некую солидарность с молодыми парнями, что находились по другую сторону ничейной полосы, потому что нам хватило ума смекнуть – их, как и нас, вытащили силком из родных гнезд, только в их случае по приказу кайзера, а не короля, этих двух кузенов, что безмятежно ужинали в своих личных столовых и каждый вечер слушали оркестровую музыку, тогда как единственная музыка, которую мы слыхали, был свист пуль, что пролетали рядом с нашими ушами.

Милтон любил рассказывать в подробностях о жутких мучениях, которым он подверг бы немцев, об изощренных пытках, которые он им назначил бы, и я сообразил, что, вероятно, он из тех мальчишек, что отрывают крылья бабочкам, прежде чем наколоть их булавкой на картонку.

В происшествии, создавшем для нас всех немало трудностей, были замешаны Эттлинг, Милтон, Сэдлер и Бэнкрофт. Ранее мы наконец продвинулись на несколько миль вперед и добились своего рода победы над врагом, когда этих четверых послали удостовериться, действительно ли траншеи на другой стороне опустели. В основном они и впрямь опустели, но оказалось, что один солдат уцелел, немецкий парнишка, которому, к его несчастью, повезло остаться в живых, хотя все его товарищи были убиты. Когда наши четверо вытащили его из окопа, Милтон выстрелил пареньку в голову, хотя ему следовало привести его на нашу сторону как военнопленного. Со стороны Милтона это было проявлением трусости и нарушением всех правил войны, какими бы они ни были.