Джон Бойн – Путешествие к вратам мудрости (страница 64)

– Мы осмотрели его сегодня, до завершения еще очень далеко. Сколько лет прошло с тех пор, как мы сделали этот заказ?

– Восемь! – проорал священник. – Святой отец велел завершить надгробие в 1504 году. То есть восемь лет назад, Умелец, и оно до сих пор не закончено.

– Разумеется, мы не прекращаем заниматься этим…

– Работу следовало закончить в 1504 году! – гаркнул священник.

– К счастью, Его Святейшеству не понадобились подобные услуги, – сказал я вопреки наставлениям моего патрона; Микеланджело обернулся ко мне, истолковать его взгляд было крайне затруднительно. – Его Святейшество выглядит на редкость здоровым, – продолжил я, поскольку уже не мог остановиться. – И с благословения Божьего он, конечно же, останется на этом троне на долгие годы.

Папа глядел на меня, и лицо его кривилось от боли, словно его нежным ушам не только такого сорта ложь, но даже звучание моего голоса было невыносимо.

– Кто этот дуралей? – спросил он, снова оборачиваясь на священника.

– Помощник художника, – ответил священник. – Вам только что сказали, кто он.

– Не помню. – И взмахом руки Папа велел священнику замолчать. – Я знаю одно: наше надгробие далеко от завершения. Мы просили сорок статуй для ограды, но по нашим подсчетам готова лишь половина статуй.

– С ведома Святого отца, – сказал Микеланджело, – меня отвлекали от этой работы другими заказами, коими вы оказали мне честь. Сикстинская капелла, к примеру, была нелегкой задачей, и…

Папа опять прервал художника, но теперь он махал обеими руками, будто хотел осушить их на воздухе.

– Простая работа, – проворчал Его Святейшество, – любой полудурок с ней бы справился. Что напомнило мне о моем втором огорчении. Девять панелей посередине вашей фрески.

– Да, Святой отец?

– Вы начинаете с правой стороны, с Господа, сотворяющего воду, солнце, планеты. А потом, отделяя свет от тьмы, Он перемещается влево, и этот ряд вы заканчиваете с левой стороны историей Ноя.

– Ваше Святейшество чрезвычайно наблюдательны, – кланяясь, заметил Микеланджело.

– Но в самом центре три панели, так ведь?

– Да, Святой отец. Сперва мы видим сотворение Адама, затем переходим к Еве, и в третьей части их соблазняет змей, что приводит к грехопадению и изгнанию из Эдема.

– Но вы решили поместить в самой середке сотворение Евы, а не сотворение Адама?

– Да, Святой отец.

– Сотворение женщины! – рявкнул он, ударяя кулаками по подлокотникам кресла, и я даже подпрыгнул с испугу. Сидя на троне, Папа резко подался вперед, а священник перекрестился, словно готовясь изгонять коварную нечисть из помещения.

– Да, Святой отец, – повторил Микеланджело.

– Нам представляется весьма странным то, что вы сочли женщину достойной подобной чести.

– Но первым был создан Адам, – встрял я. – Ева появилась из его ребра. Так говорится в Ветхом Завете.

Папа свирепо уставился на меня. Очевидно, когда он узнал, кто я такой, мои мнения вовсе перестали его интересовать.

– Я беседую с мастером! – прикрикнул он на меня. – Не с его слугой!

– Мои извинения, Святой отец, – ответил я. Мне хотелось забыть об этой вспышке папского гнева, и я сосредоточился на фресках, украшавших стены: остров с пальмами, изображение Мадонны, трехмачтовый корабль, плывущий по морю.

– Мой помощник забывается, обращаясь к Его Святейшеству в столь неуважительной манере, – сказал Мастер, выдержав паузу из предосторожности. – Но, несмотря на его нахальство, он прав. Я не мог написать Еву прежде Адама. Иначе я бы нарушил ход событий.

Казалось, объяснения не произвели впечатления на Папу, он не отрывал глаз от своих ладоней так долго, что я даже подумал, что он уснул либо умер.

– Мы желаем, чтобы наше надгробие было закончено как можно скорее, – произнес он наконец, возвращаясь к жизни.

– Разумеется, Святой отец.

– Оно может понадобиться нам задолго до того, как минет много дней.

– Да предотвратит Господь подобную катастрофу.

Папа глянул на него и закатил глаза, прежде чем отослать нас прочь. Выйдя на улицу, я почувствовал, что одежда прилипла к моей спине, настолько я вспотел. Микеланджело смотрел на меня одновременно весело и сердито.

– Я предупреждал, тебе следовало воды в рот набрать.

С Микеланджело я познакомился несколькими месяцами ранее, во Флоренции, именно там, на берегах Арно, пересеклись наши пути. Я как раз доставил скульптуры для установки на носу корабля – головы богов Нептуна, Посейдона и Аполлона. Три капитана отправлялись на трех новых кораблях в первый рейс по Лигурийскому морю, и Мастер остановился, всматриваясь в мои работы. Они ему так понравились, что он спросил у моряков, как зовут скульптора, и его сразу направили в мою маленькую мастерскую. Когда он переступил порог, я как раз возился с куском мрамора, что на днях заказчик привез из Рима, и я был немного ошарашен, когда, подняв голову, обнаружил в мастерской этого великого человека.

– Вы придумали головы для носа кораблей, что отплывают сегодня? – спросил он, оглядывая другие мои работы, а я не находил слов в ответ, ибо в городе я много раз видел Божественного, так его называли, но ни разу не набрался храбрости подойти к нему. То, как он исполнил распятие для церкви Святого Духа, потрясло меня до глубины души.

– Я, Маэстро, – ответил я и представился гостю, что расхаживал по мастерской, внимательно рассматривая мои изделия, стоявшие на полках. Дианджело, мой подопечный, подметал в углу мастерской, и вид у него был, как обычно, несчастный, но, завидев посетителя, он сразу повеселел и подошел к нам с мраморным шариком в одной руке и тремя чашками в другой.

– Прошу внимания, – сказал он, поставив на стол чашки дном вверх и положив шарик под одну из них, а затем чуть попятился назад. – Шарик спрятан с глаз долой. А теперь следите за мной. – Сперва он поменял местами левую чашку с той, что стояла посредине, потом ту, что стояла слева, с той, что была справа. Перестановки он проделал еще раз пять-шесть и наконец предложил Микеланджело выбрать ту чашку, под которой лежал мраморный шарик.

– Вот эта, – сказал художник, тыча пальцем в чашку, стоявшую посередке, и разочарованный Дианджело вынул из-под нее шарик. – Как я понимаю, теперь ты должен дать мне монету? – спросил Микеланджело, и парень неохотно полез в карман, но гость махнул рукой. – Прибереги деньги. Меня непросто одурачить.

– Простите его, – подошел я поближе к художнику. – Парень играет в эти игры только развлечения ради.

– Ваш сын?

– Мой подопечный, – ответил я. – Впрочем, теперь он женат, так что мои обязанности по отношению к нему можно было бы давно свести на нет.

– И как тебе супружеская жизнь? – спросил художник, оборачиваясь к Дианджело. – Для главы семейства ты выглядишь слишком молодо.

– Каждый день у меня такое чувство, будто я медленно опускаюсь в восьмой круг ада[122], – ответил Дианджело. – Каждое утро, просыпаясь, я вижу лицо мерзкого тролля, с кем я обречен делить постель. Я объясняю ей, как она мне противна, и она плюет мне в лицо. И каждая ночь, когда я возвращаюсь в эту проклятую постель, напоминает мне, до чего же уродливо ее тело. У меня в голове не укладывается, как мужчина способен жить с женщиной, ведь это настоящее рабство.

Микеланджело уставился на него в недоумении, затем обернулся ко мне, а потом опять перевел взгляд на паренька. Он явно не ожидал такого ответа от молодожена.

– Готовить она умеет, по крайней мере? – спросил он.

– Умеет, – ответил Дианджело, пожимая плечами. – Пожалуй, это ее единственное достоинство.

Художник покачал головой, дивясь этому молодому семейству, и обратился ко мне с просьбой: нельзя ли увидеть еще что-нибудь из моих работ.

– Ты большой умелец, – сказал он под конец. – Мне нужен человек с таким талантом.

– Но вы же не собираетесь заказать мне скульптуру? – спросил я, ошалев от удивления. – Счел бы за честь, конечно…

– Нет, я не об этом. Вам известно, что я нанимаю людей, которые помогают мне в работе?

– Известно.

– Мне требуется еще один человек. Вас заинтересует мое предложение?

Утвердительный ответ последовал незамедлительно: я понимал, что смогу многому научиться у него и усовершенствоваться в своей профессии. В тот же день я отправился в Рим вместе с ним, Дианджело и моим сыном. Поселились мы в стенах Ватикана, где я готовил для Мастера штукатурку, а он делал на ней наброски для своих панелей. Кроме того, я обрабатывал бюсты рабов для надгробия Папы Юлия. Естественно, чувствовал я себя счастливчиком, с работой мне невероятно повезло, но порой мне страстно хотелось, чтобы меня узнали как творца моих собственных произведений. С этой целью я начал трудиться над бюстом с предварительным названием «Римская чума».

Многие годы я был увлечен историей моей страны, в особенности первыми тремя столетиями, когда правили династии Цезарей, Антонинов, Северов и Гордиан, и я сделал несколько мраморных скульптур, имевших прямое отношение к этим событиям. И хотя большую часть времени я работал в мастерской Микеланджело, каждый вечер мне удавалось выкраивать час-другой, чтобы претворять в камне мои собственные замыслы, и этот римский замысел был мне особенно дорог.

Тринадцать столетий тому назад чума накрыла Рим, на улицы столицы эту заразу доставили солдаты, возвращавшиеся с бессрочных войн на далеком Востоке. Каждый день люди умирали тысячами, и ходили слухи, будто в городе никого не осталось. Я изобразил императора Коммода в детстве, лежащим на руках своего юного друга, который ухаживал за ним, когда чума свалила Коммода с ног и ему грозила смерть. По-моему, это была одна из лучших моих работ.