Джон Бойн – Путешествие к вратам мудрости (страница 53)

– Как и всем человечеством во все времена. Мир постоянно меняется, ты ведь не можешь этого не сознавать? Постоянно новые изобретения, новые открытия и новые выдумки. Представь, как ликовал, должно быть, человек, когда он изобрел колесо. Когда компас позволил нам запросто находить путь в другие земли и обратно. Когда календарь помог нам отсчитывать дни. Однажды римляне смешали вулканический туф с водой и создали Колизей. А вчера нам выдали новые приборы для еды и показали новые приспособления для мытья рук и лиц. Кто бы мог предсказать подобное хотя бы в минувшем поколении? Настанет день, когда мы сможем строить башни такие высокие, что нашим глазам не удастся разглядеть их верхушки, сможем летать по небу на крыльях и даже жить среди звезд. Но одно я знаю наверняка: вещи, что окружают нас, могут измениться, но наши чувства останутся такими, какими они были всегда. Мужчина, тысячу лет назад потерявший любимую жену, горевал точно так же, как и я, потеряв свою жену, не более и не менее. Женщина, тысячью годами ранее обнаружившая, что ее ребенка истязают, испытала такой же прилив убийственной ярости, как и ты сегодня. Любовь не меняется, и гнев всегда одинаков. Надежда, отчаяние, страх, тоска, желание, похоть, тревога, смущение и радость… ты и я испытываем эти чувства, как испытывали их мужчины и женщины всегда и будут испытывать вовеки. Мы маленькие люди в вечно меняющейся вселенной. Мир вокруг нас может пребывать в постоянной переменчивости, но та вселенная, что внутри нас? Нет, вряд ли она меняется. – Я покачал головой, признавая и смиряясь со слабостью человека. – Нет, Серафина. Ничего из этого никогда не изменится. И неважно, сколько времени просуществует этот мир.

Мы оба долго молчали, обдумывая сказанное мною, и я надеялся, что не подал повода презирать меня либо, что еще хуже, опасаться меня или счесть за дурака.

– Я не чудовище, – тихо произнес я наконец. – Понимаю, ты могла обо мне так подумать, но…

– Убийство иногда необходимо, – перебила меня Серафина. – Мы живем в жестокие времена, в нас кипят страсти, и я знаю лишь немногих мужчин, не запятнанных кровью. Да и как я могу попрекать тебя, когда я сама собираюсь убить двоих?

– Двоих? – Я поднял брови в удивлении. – Значит, твой муж не единственная предполагаемая жертва?

– Нет.

– И кто вторая?

– Его мать.

– А ее за что?

Наклонившись, она зачерпнула горсть песка, слегка раздвинула пальцы, и песок струйками посыпался вниз.

– Случилось нечто жуткое, – сказала Серафина, – в чем эта злобная тварь была замешана. Чуть больше года назад я заметила, что с моей дочерью Беатриз происходят перемены. Прежде она была общительной девочкой, веселой, подвижной, всегда в хорошем настроении, но жизнерадостность, основная черта ее характера, начала исчезать. Сперва я подумала, что это связано с возрастом, ей тогда исполнилось двенадцать, и беспокоиться пока не стоит – возможно, переход из детства во взрослое состояние оказался труднее, чем она ожидала.

– Она заболела? – спросил я.

– Нет, – ответила Серафина. – Здоровье у нее было по-прежнему хорошим. Но она ожесточилась. Если раньше она играла со своими друзьями, то теперь ругалась с ними, завязывала драки по любому поводу. Другие матери пришли ко мне и сказали: «Серафина, мы больше не можем позволять нашим дочерям играть с Беатриз. Посмотри, как она грубо с ними обращается!» Я была ошеломлена ее поведением, усадила рядом с собой и спросила, что произошло, по какой причине она сделалась такой сердитой, однако она ничего не сказала. Я боялась, что внутри нее поселился злой дух, какой-нибудь вредный бесенок, и с каждым днем он становился все наглее. Я обратилась к священнику, но он лишь посмеялся надо мной – дескать, все это ерунда. Беатриз, внушал он мне, просто еще девочка, и только, со временем она охотно выйдет замуж и будет усердно исполнять обязанности жены. Мол, ее счастье не должно быть ни моей заботой, ни чьей-либо еще. Но меня его наставления не удовлетворили.

Серафина замолчала, и я не торопил ее просьбами продолжить рассказ. Она встала, подошла к боковой стене храма и прислонилась к одной из колонн. Я наблюдал за ней, сожалея, что не знаю, как унять ее боль.

– Я поговорила с Деборой, матерью моего мужа, – продолжила Серафина, глядя вдаль, в направлении Эворы, где мы собирались переночевать. – Но, как и священник, она сказала, что я зря беспокоюсь. Ничего другого я от нее и не ожидала, подругами мы никогда не были. Сына она обожала и обращалась с ним так, словно он дитя малое, на которого нельзя обижаться. Однажды, подслушав, как мы с Викторино ссоримся, она отчитала меня, обозвав дочерью морской змеи и указывая, что жена должна относиться к мужу с уважением, что бы он ни сделал. Когда я спросила, должен ли муж обращаться со мной таким же образом, она ударила меня по лицу, я упала, и вдобавок она пнула меня. Не будь я ошарашена этим внезапным всплеском насилия, я бы выволокла ее на улицу и отдубасила, опозорив нас обеих.

– Что за человек твой муж? – спросил я. – Он любил тебя, когда ты выходила за него замуж?

– Он мне нравился, бесспорно, – призналась она, поразмыслив. – Когда нас только познакомили, он сразу дал понять, что интересуется мною, и я была польщена, тогда я была наивной и впечатлительной. Он отменный боец. Главарь в нашем поселке. Мужчина, которого даже городские уважают. С моим-то тщеславием я обрадовалась, что выхожу за него.

– Сколько лет тебе было, когда вы поженились?

– Всего четырнадцать, – ответила Серафина. – А ему двадцать пять. Я была не первой его женой, конечно же. До меня их было еще три, и все умерли при загадочных обстоятельствах, поскольку ни одна не смогла родить ему ребенка.

– Ты была очень молода для замужества.

– Слишком молода. Но мой отец страстно желал этой свадьбы, и, разумеется, никто не спрашивал, чего хочу я. Женщину никогда не спрашивают. Впрочем, Викторино был добр ко мне какое-то время, и я думала, что мне повезло оказаться под его крылом. Однако через несколько лет я ему надоела и он начал заглядываться на других женщин. Что я могла поделать? Таковы мужчины, знаю, и я всегда мирилась с этим, даже не очень понимая, почему я должна мириться, да и Дебора запрещала мне пенять ему. Наверное, постепенно я бы стала чувствовать себя довольной тем, что имею, если бы девушки, что нравились стареющему Викторино, те, кого он совращал, не были того же возраста, что и я накануне свадьбы. Чуть старше, чем дети. Иногда даже младше, чем была я, когда он повел меня к алтарю.

Я закрыл глаза, страшась того, что сейчас наверняка последует.

– Твоя дочь? – спросил я, и она кивнула, но не заплакала – напротив, лицо ее застыло в мрачной решимости.

– Я застала их вместе, – сказала она. – Однажды днем, вернувшись домой раньше, чем обычно. Дебора была на кухне и, увидев, что я вхожу в дом, побледнела и сказала, что нам лучше выйти во двор и посидеть там. Я отказывалась. Я пришла с рынка со свежими фруктами и овощами. Я была голодной. И усталой. Мне хотелось приготовить какой-нибудь еды. Но Дебора была так настойчива, что я насторожилась. А затем я услыхала плач, словно от боли, доносившийся из соседней комнаты, и, оттолкнув Дебору, бросилась туда. А когда я зашла в комнату… когда я зашла…

Я встал, подошел к ней, взял ее руку в свою, но она выдернула руку. Она была не из тех женщин, что нуждаются в мужчине, который успокоил бы их и приободрил. Утешение она находила в своей жизнестойкости.

– То есть мать твоего мужа знала, – сказал я. – И тем не менее ничего не предприняла?

– Она свято верит, что ее драгоценному Викторино дозволено делать все что он пожелает, когда пожелает и с кем пожелает. Я же, наоборот, обезумела, орала так, что стены тряслись, била посуду и горшки, выхватила кочергу из очага и ударила ею по голове мужа. Я думала, что убила его, и ничуть об этом не жалела, но нет, рана оказалась не тяжелой, муж скоро поправился и сразу велел мне немедленно убираться из поселка, а иначе он сдаст меня властям, после чего меня наверняка приговорят к смерти за попытку убийства супруга. Я рвалась забрать дочь с собой, но такой возможности меня лишили, мне пришлось уехать. Тот день, когда мы с тобой познакомились, был днем рождения Беатриз, ей исполнилось тринадцать лет. Я не видела ее больше года, и мне страшно представить, чему ее подвергали все это время, отделавшись от меня. Она должна ненавидеть меня, думая, что я бросила ее на произвол столь ужасной судьбы. И теперь вот я возвращаюсь, – продолжила Серафина, – с намерением убить обоих, мужа и его мать, за то, что они совершили. Первым я убью мужа и заставлю свекровь смотреть на это. А потом обниму мою дочь, и мы уедем из того места навсегда.

Далее последовало долгое молчание. На лужайке ржали лошади, им не терпелось размяться, и с запада на нас дул холодный ветер.

– Сдается, – произнес я наконец, – нами обоими движет дух отмщения.

– Так оно и есть, – ответила Серафина. – Мы все одинаковы, мужчины и женщины. Какими мы были испокон времен, такими же мы будем, когда этим временам придет конец.

Северная Корея

1301 г. от Р. Х.

Хотя город, из которого выслали Сун Хи, стоял на берегах реки Тэдонган[106], ее муж Байшик управлял городом из роскошной виллы в романском стиле, возведенной на вершине холма, откуда он наслаждался превосходными видами на окрестные деревни и поселки. Когда у городской черты мы спешились, Сун Хи рассказала мне подробнее о своем муже Байшике, что был третьим в его роду, после отца и деда, правителе корейской провинции; все они назначались из предводителей монгольских войск, завоевавших эту страну в прошлом веке. Стоило Байшику покорить здешний народ и провозгласить себя новым правителем, как к нему привели двадцать молоденьких девушек, девочек на самом деле, раздетых догола и тщательно осмотренных на предмет способности к размножению, из них правитель и выбирал себе жену. Победительницу в этом состязании трудно было назвать счастливицей, хотя некая толика счастья ей все же перепала – по крайней мере, она смогла повеселиться на своей роскошной свадьбе, сыгранной при большом стечении народа, тогда как многих ее подруг, не спрашивая их согласия, отправили в гарем, этакий вспомогательный источник удовольствий, которым правитель пользовался под настроение. Сам Байшик – мужчина высокий и необычайно худой, добавила Сун Хи, с выступающими вперед зубами и горбом на спине настолько явственным, что за глаза его кличут Громада Верблюд из Кэсона.