Джон Бойн – Путешествие к вратам мудрости (страница 15)
Естественно, мое поведение побуждало отца непрестанно горевать о сгинувшем старшем сыне. Я часто задумывался, что могло приключиться с моим старшим братом, а порой ловил себя на том, что костерю его на все лады. Когда мы были детьми, он дурно со мной обращался, однако оставался моим братом, и я вспоминал о нем много чаще, чем можно было представить. Теперь, когда мы оба повзрослели, я задавался вопросом, научимся ли мы дорожить нашей родственной связью, если, конечно, брат вообще вернется домой.
За несколько месяцев до знакомства с Лерато я случайно набрел на потайную пещеру на берегу реки Дамас. Немедля встав на четвереньки, я сунулся в узкий проход и увидел перед собой длинную плоскую стену, примерно в сотню футов из конца в конец. Ее девственная чистота очаровала меня, в тишине, царившей в пещере, стена будто что-то нашептывала мне, выдыхая неслышимые слова, много сотен лет поджидавшие моего появления. Я приложил ладонь к плоскости стены, и меня словно искрой обожгло. Новые, неожиданные образы возникали в моей голове, и я понял, что если я хочу изгнать их из моего воображения в материальный мир, то лучшего места для этого не найти. Сев на землю, я уставился на гранитную пустоту; долго я так сидел, иногда вытягивал руку наружу и рисовал в воздухе либо обводил пальцем перемещения птиц в небе. Вечером, вернувшись домой, я сгреб в кучу все мои мелки самых разных цветов и размеров, какие только смог найти, и припрятал их, чтобы наутро взять с собой.
Проснулся я рано, пещера звала меня. Прибыв на место, я ступил внутрь – в прохладное гостеприимное пространство. Растроганный тоскливым одиночеством пещеры, я не стал терять времени даром: схватил первый попавшийся мелок и, стоя ровно посередине каменной поверхности, провел большую вертикальную линию, затем еще одну, параллельную предыдущей. И принялся рисовать статуи – начал с постаментов, затем перешел к телам, а когда я добрался до голов, мне страшно захотелось подпустить неразберихи, сделав так, чтобы головы и торсы принадлежали разным статуям, создав впечатление, будто чьи-то неумелые руки виновны в этой путанице. В итоге каждый рисунок выглядел странным и хаотичным, но я знал, что таким он и должен быть.
Слева, ближе к концу стены, я изобразил мелками рыночную площадь в некоем селении, контуры людей шагали там по своим делам. Откуда ни возьмись появился слон, а за ним громадный медведь. Я рисовал, не думая ни о чем, позволяя образам сыпаться сквозь пальцы, а те словно только и ждали, когда же их выпустят в большой мир.
В то утро, собираясь в пещеру, я наперед знал, что не уйду оттуда, пока не закончу начатое, и предусмотрительно запасся провизией на неделю. Ночевал я в пещере, просыпался рано, и мое тело потрескивало от прилива сил. Каждый день я продвигался к следующему участку моего каменного полотна, объединяя изображения с историями, им сопутствовавшими, и с упоением создавая мир, мне незнакомый и беспредельно будоражащий. Позднее мне скажут, что я провел в пещере двенадцать дней, а мог и бы больше, не раздайся снаружи чьи-то голоса. Я обернулся в испуге, когда тени накрыли вход в пещеру, а затем превратились в группу мужчин под предводительством моего отца Ману.
– Вот он где! – воскликнул отец и жестом велел другим мужчинам оставаться снаружи. – Я нашел его.
В руке у него был факел, и лишь когда отец прополз сквозь расселину и поднес факел к моему лицу, едва не опалив мне кожу, я сообразил, что все это время работал почти в полной темноте. Я не понимал, как я мог видеть свои рисунки, и тем не менее я видел их достаточно ясно. Появление Ману в пещере меня удивило, а свирепость его физиономии устрашила. Он схватил меня за плечи:
– Твоя мать места себе не находит. Мы думали, ты бросил нас, как твой брат, или погиб.
– Нет, отец. – Я покорно упал на колени перед ним. – Я рисовал, и только.
Он поднес факел к стене и медленно прошелся по пещере, глядя на мои работы. Многие изображения предстали в ином свете, а о некоторых я и вовсе позабыл и теперь сомневался, действительно ли я их автор. Больной мальчик, лежащий в постели, а рядом другой мальчик, который за ним ухаживает. Вершина горы, где собралась ватага мужчин. Рынок и группа рабов, опутанных цепями. Я разглядывал эти рисунки не менее пристально, чем мой отец, с ощущением, что не имею к ним никакого отношения и все же накрепко с ними связан. Я был одновременно зрителем и участником.
– Ты все это понаделал? Вот как ты проводил время? – понизив голос, спросил отец.
Я кивнул, пытаясь предугадать, как он воспримет мое признание.
– Да, отец. – Я приложил ладонь к камню точно так же, как и в тот первый раз, когда вошел в пещеру.
Не выказывая ни гордости, ни ярости, Ману покачал головой, глянул на меня искоса – выражение его лица я не смог расшифровать. Молча развернувшись, отец вышел вон.
Стоило ему уйти, как я бросился к стене, желая детальнее рассмотреть рисунки, но время мое истекло. Ману унес факел с собой, и я погрузился во тьму – тьму, прежде мне ничуть не мешавшую, но теперь она сделала мои творения невидимыми для глаз. Я опять дотронулся ладонью до стены, и мне ничего не оставалось, как верить в то, что искусство, созданное мною, по-прежнему существует, пусть и во мраке, и кто-нибудь когда-нибудь его обнаружит.
Кипр
365 г. от Р. Х.
Ларисса[38] снова заглянула в мою студию, на что я очень надеялся, и через несколько месяцев мы сыграли веселую свадьбу на берегах залива Хрисоху[39]. Самый уважаемый старец из нашего селения возложил руки нам на головы, когда мы встали перед ним на колени, распевая молитвы и клянясь посвятить наши жизни друг другу. Моя мать Флания обсыпала нас лепестками амаранта, а тетя Нула угощала плодами восточного земляничного дерева тех, кто пришел поздравить нас. Мне сделали татуировку женатого мужчины – маленькую черную отметинку на правом запястье. Многие плакали от радости, в том числе и я, к раздражению моего отца.
Накануне свадьбы я почти не спал, но предвкушал, ликуя, сопряжение моей души с душой женщины, чей ум, харизма и красота потрясли меня. Рядом с Лариссой я чувствовал себя в согласии с миром и жизнью, до нашего знакомства я никогда не ощущал столь глубокую внутреннюю гармонию. Одно ее присутствие примиряло меня с землей под ногами и небом над головой. Утром в день свадьбы я наблюдал за полетом ястреба, державшего в клюве прутья для плетения гнезда, и улыбался при мысли, что это, должно быть, предзнаменование нашего будущего.
Моя мать слыла мастерицей ювелирного дела, она-то и обучила меня многим приемам, ставшим фундаментом профессии, которую я выбрал для себя, как надеялся, на всю жизнь. Тайком от Лариссы я неделю за неделей мастерил ожерелье из железа, и в утро перед свадьбой подарил ей эту безделушку. За последние годы моя репутация умельца в работе по металлу упрочилась настолько, что состоятельные женщины только мне заказывали украшения для ушей, шей и запястий. Некоторые флиртовали со мной, ибо внешность я унаследовал от отца, красавца с золотистыми кудрями. Одна из них столь упорно пыталась соблазнить меня, что к тому времени, когда она угомонилась наконец, я изготовил для нее с дюжину, если не больше, украшений, изрядно пополнив свой кошелек. Однако до первого свидания с Лариссой я оставался девственником, и мне было приятно обнаружить, что мы оба приберегли плотские радости друг для друга.
Многие месяцы мы проводили время исключительно вдвоем, гуляя по холмам Акамаса, перекусывая на рынке и купаясь в заливе, а затем в сладострастном возбуждении направлялись к найденной нами пещере у подножия гор, где занимались любовью, исследуя удивительные особенности наших тел. Пещера была тихим местом, разве что волны набегут на берег, но для нас, одержимых страстью, этот шум звучал серенадой, а когда мы выдыхались, Ларисса увлеченно вглядывалась в резьбу на стене, оглаживая пальцами странные изображения из далекого прошлого и пытаясь понять, кто их создал и зачем.
Ларисса жила одна – отец и мать умерли в годы ее юности – и работала поварихой в особняке преуспевающего торговца специями. Наверное, она была более дерзновенной в том, что касалось нашего совместного будущего, в моих изделиях она видела нечто такое, что могло бы иметь успех и за пределами нашего острова. Я не был богат и не ждал, что разбогатею, однако моя известность неуклонно возрастала, и соседи прониклись уважением к моему ремеслу. Даже отец, строивший рыбацкие лодки на берегу залива Морфу и много лет надеявшийся, что я стану его напарником, смирился с моим решением и сосредоточился на молодом человеке из нашего поселка, о котором поговаривали, будто это его внебрачный сын. Во всяком случае, парень проявлял куда больше рвения, чем я, в том, чтобы унаследовать дело отца.
– Все, что ты создаешь, так прекрасно, – сказала Ларисса, перебирая ювелирные украшения в моей мастерской: ожерелья, изящные крючки для проколотых ушей, дужки с золотыми вкраплениями взамен натуральных бровей. – Эти вещицы достойны большего внимания. Ты мог бы продавать их не только в деревнях Акамаса, но и на востоке нашего острова. Можно было бы нанять кого-нибудь, кто возил бы товары в те дальние края, либо отправиться туда вдвоем и познакомить людей с твоим мастерством. И, возможно, со временем мы даже начнем переговоры с капитанами торговых судов о продажах на землях, что лежат по ту сторону моря.