Джон Берендт – Город падающих ангелов (страница 75)

Обернувшись, я увидел смутно знакомое румяное лицо человека, который радостно мне улыбался, как старому знакомому. Это был Массимо Донадон, «крысобой» из Тревизо. Я не видел его со времен карнавала 1996 года.

– Синьор Донадон! – воскликнул я. – Как ваш бизнес с крысиным ядом?

– Я только что вернулся из Нидерландов, – ответил он. – У меня появились новые покупатели.

– Чем же вы решили попотчевать голландских крыс? – поинтересовался я.

– Лососем и сыром, – признался он.

– И вы не добавили голландский шоколад?

– Добавил, но немного.

Лицо Донадона вдруг стало серьезным.

– В Италии происходит что-то странное, – сказал он, затем жестом пригласил меня пройти в угол, где мы могли лучше слышать друг друга. – Я заметил, – начал он, – что за последние несколько лет итальянские крысы стали предпочитать пластик пармезану.

– Что вы говорите!

– Да, это чистая правда! Если вы помните, весь мой бизнес построен на идее, что крысы едят то же, что и люди.

– Да, конечно, помню.

– Но люди не едят пластик! – воскликнул он. – Мой бог, подумал я, это грозит разорением! Что прикажете мне делать? Крысы начали питаться тем, чего не едят люди! Это не может быть правдой!

Затем лицо Донадона вновь оживилось.

– Но в конце концов до меня дошло, в чем дело! – сказал он. – Пластик – это же не еда, верно?

– Абсолютно верно, – согласился я.

– И я понял: люди тоже перестали питаться едой.

– В самом деле?

– Да! Мы едим фастфуд. Но фастфуд – это не еда. Пластик – это крысиный эквивалент фастфуда! Выходит, все хорошо: крысы по-прежнему подражают людям в выборе еды, и, подобно людям, они потеряли вкус к натуральной пище. Они перешли на нездоровую, вредную еду.

– И что вы собираетесь с этим делать? – спросил я.

– Я уже сделал! – торжествующе ответил Донадон. – В итальянский крысиный яд я стал добавлять пластиковые гранулы!

– Это работает? – осторожно поинтересовался я.

– Сказочно! – ответил синьор Донадон.

Я поздравил Донадона с его новым успехом и направился на третий ярус зрительного зала. На лестнице я встретил Беа Гатри. Она прилетела из Нью-Йорка на открытие театра в сопровождении нового президента фонда «Спасти Венецию» Беатриче Росси-Ланди. Фонд «Спасти Венецию» внес большой вклад в реставрацию «Ла Фениче», пожертвовав 300 000 долларов на восстановление потолка.

Заняв свое место, я принялся рассматривать инкрустированные золотом пять ярусов лож. Они были ослепительны, но цвета стали заметно ярче и свежее, чем до пожара. Позолота на самом деле выглядела новой. Я надеялся, что, когда во время концерта свет станет тусклым, тон позолоты тоже станет приглушенным. Но сейчас, при ярком свете, было легче рассматривать детали и людей.

Кинозвезд было не видно, да их и не ждали. Пачино, Айронс и Файнс застряли в Люксембурге из-за тумана.

Внизу, на уровне оркестровой ямы, я заметил высокую светловолосую принцессу Кентскую с мерцающей диадемой в волосах. Она стояла в центральном проходе, разговаривая с балериной Карлой Фраччи. Принимавшая принцессу маркиза Барбара Берлингьери стояла рядом с ней, повторяя все ее действия, – когда принцесса оборачивалась, оборачивалась и маркиза, когда принцесса делала паузу, умолкала и Барбара. Подошел поздороваться Ларри Ловетт. «Венецианское наследие» Ловетта имело большой успех. Он мудро выбрал другое поле деятельности, нежели фонд «Спасти Венецию», основав сеть ресторанов не только в Венеции, но и на территории бывшей Венецианской республики – в Хорватии, Турции и в других местах. Несмотря на то что «Венецианское наследие» ничего не пожертвовало на восстановление «Ла Фениче», Ловетт получил два места возле оркестра у прохода. Это, насколько я мог судить, вызвало большое неудовольствие Беа Гатри, которое отражалось на ее лице, когда она поднималась все выше и выше к пожалованному ей месту, приближаясь к оплаченному фондом «Спасти Венецию» потолку. Был ли выбор места результатом консенсуса среди функционеров «Ла Фениче» или происков какого-то одного противника, оскорбление едва ли могло быть более очевидным. Ларри Ловетт по-прежнему оставался любимцем венецианских власть имущих.

По залу прокатился шелест, когда на сцену вышли оркестранты и принялись настраивать инструменты; за оркестром расположился хор. Я оглядел зал и узнал человека, сидевшего в ложе напротив. Он рассматривал толпу в театральный бинокль, и мне вдруг пришло в голову, что он, должно быть, искал Джейн Райлендс. Миссис Райлендс недавно удивила публику, издав книгу коротких рассказов, действие которых проходило в Венеции. Некоторые из героев были списаны с реальных людей или обладали кое-какими чертами их характеров; некоторые персонажи представляли собой комбинацию особенностей нескольких реальных людей. Человек с биноклем открыл неудобную схожесть между собой и персонажем, послужившим объектом едкой сатиры в книге Джейн. Она же настаивала на том, что все ее персонажи являются вымышленными. Однако на недавнем приеме в фонде Гуггенхайма Филипп вовлек этого человека с биноклем в разговор и в какой-то момент беззаботно отметил какую-то безобидную деталь в его генеалогическом древе, не сообразив, что эта деталь была придумана Джейн для весьма прозрачной маскировки персонажа.

Человек вперил в Филиппа ледяной взгляд.

– Это правда, не так ли? – спросил Филипп, намекая на эту подробность генеалогии собеседника.

– Только в книге вашей жены! – ответил человек.

Джейн Райлендс мудро избегала изображения персонажей или сюжетных линий, которые могли бы напомнить читателю об Ольге Радж или фонде Эзры Паунда. Но одна из самых уничижительных ее карикатур все же, как в кривом зеркале, напоминала женщину, которая наиболее яростно критиковала ее в связи со щекотливой историей с фондом Эзры Паунда. Этот и другие малосимпатичные портреты создавали впечатление, будто Джейн Райлендс использовала свои рассказы как орудие сведения счетов.

Что касается ликвидированного фонда Эзры Паунда, то один из его главных активов, «Тайное гнездо», дом Эзры Паунда и Ольги Радж, был теперь источником существенной арендной ренты для их дочери Мэри де Рахевильц. Все, что когда-то принадлежало Паунду, значительно выросло в цене. В 1999 году Мэри де Рахевильц выставила на продажу через книготорговую компанию Гленна Горовица 139 книг своих родителей, которые много лет хранились в Брунненбургском замке. Туда вошли подписанные автором первые издания «Песен» и книги других авторов, многие с пометками Паунда и Радж на полях. Первоначальная цена, запрошенная Горовицем, составляла в сумме больше миллиона долларов. Оставалось только гадать, сколько могли теперь стоить на свободном рынке 208 коробок документов Ольги Радж, проданные фонду Эзры Паунда за 7000 долларов в 1987 году, а затем Йельскому университету за неизвестную сумму.

На сцену вышел Риккардо Мути; блестящие черные волосы свободно падали ему на глаза. Он поклонился, поднял палочку, и оркестр заиграл итальянский национальный гимн. Зрители встали и, обернувшись к королевской ложе, устроили продолжительную овацию президентской чете. Рядом с супругами Чампи в королевской ложе находились патриарх Венеции кардинал Анджело Скола, мэр и Маура Коста, бывший премьер-министр Ламберто Дини, жена которого Донателла восемь лет назад ошеломила новостью о пожаре гостей устроенного в Нью-Йорке бала фонда «Спасти Венецию».

Я перевел взгляд на льва Святого Марка, установленного над королевской ложей; он выглядел как диадема, надетая на место, некогда занятое гербами Франции и Австрии. Я вспомнил слова, сказанные мне графом Раньери да Мосто по поводу королевской ложи: «Теперь это не наполеоновская и не австрийская ложа – теперь она наша».

Преподнесенная в дар городу восьмифутовая статуя Наполеона породила ожесточенные споры по поводу того, следует ли принимать этот дар. Статуя была отлита в 1811 году на средства венецианских купцов, благодарных Наполеону за превращение Венеции в свободный порт. Статуя простояла на площади Сан-Марко два года, до тех пор, пока Венеция не была покорена австрийцами в 1814 году. После этого она исчезла на двести лет и лишь недавно всплыла на аукционе «Сотбис» в Нью-Йорке, где французский комитет сохранения Венеции купил ее за 350 000 долларов, чтобы затем подарить Венеции.

Умеренные, в том числе мэр Коста и директор городских музеев Джандоменико Романелли утверждали, что Наполеон и его статуя – часть истории Венеции, и поэтому скульптуру надо принять и установить в городе. Антибонапартисты, в ряды которых входили граф Джироламо Марчелло, граф да Мосто и большая часть правых центристов, возражали, что на таком основании можно установить в Венеции и бронзовый бюст Муссолини, хранившийся в музее Коррера.

В спорах бесконечно вспоминали наполеоновский грабеж, святотатства и другие преступления против Венеции. Практически все венецианцы приняли ту или другую сторону. Питер и Роуз Лоритцен были ярыми антибонапартистами. Я зашел на лекцию, которую Питер читал группе английских студентов в академии. Вот его первые слова, которые я услышал: «Наполеон лично контролировал притеснение сорока приходов в Венеции и разрушение – до основания! – ста семидесяти шести культовых зданий и более восьмидесяти дворцов, которые были украшены живописными полотнами и другими произведениями искусства. Кроме того, агенты Наполеона составили список подлежащих конфискации двенадцати тысяч картин, большая часть которых была отправлена в Париж, для пополнения коллекции учреждения, названного музеем Наполеона. Я уверен, что те из вас, кто был в Париже, посетили и музей Наполеона; правда, теперь этот музей называется Лувром, и, конечно же, он является уникальным и непревзойденным монументом организованного воровства в истории искусств!»