Джон Бердетт – Крестный отец Катманду (страница 9)
Мне легко было воспринимать его манеру речи, когда он описывал события столетней давности так, словно они случились вчера. Про тайцев говорят, у нас нет ощущения времени. Но я не был готов к его эрудиции. Блаватская, Штайнер… Я случайно наталкивался на эти имена, когда путешествовал по Интернету. Былые западные пророки восточной мудрости, чей труд почти полностью погиб во время космической катастрофы, именуемой «двадцатым век». Мне было далеко до глубин познания Тиецина. И, понимая это, я размышлял, как моя зародышевая психика станет приспосабливаться к новой реальности.
Внезапно Тиецин отвернулся от окна и уставился на меня, дав непроизвольно ощутить всю силу своего образованного ума.
— Затем, в 1959-м, после вторжения китайцев, его святейшество отправился в ссылку[16] и принес миру, который уже был к этому частично подготовлен, нашу, если так можно выразиться, духовную науку. — Он снова помолчал и нахмурился. — Мы оккупировали мир, но потеряли Тибет.
Без сомнения, последняя фраза была адресована мне. Внезапно показалось, что остальные слушатели, проследив за его взглядом, стали смотреть на меня. Я кивнул, согласный со всем, что бы там ни подразумевалось, а сам подумал: «Какое все это имеет отношение к цене на наркотики?»
Тиецин невольно приковывал к себе внимание. Я решил, что в определенный период жизни он пешком преодолел перевал на высоте пятнадцати тысяч футов, который служит проходом между Тибетом и Дхарамсалой.[17] С отвагой великана Тиецин воспользовался своим физическим изъяном, чтобы продемонстрировать дух, свободнее, чем у олимпийского чемпиона. Но самым притягательным в нем были глаза: их живость и острота взгляда свидетельствовали о десятилетиях медитации, а это подделать невозможно.
Мне не оставалось ничего другого, как слушать, пока он распространялся о китайском вторжении: варварской жестокости захватчиков, превративших тибетцев в рабов и заставлявших их участвовать в мародерстве и разграблении собственной страны во имя великого социализма. Молодых женщин в Лхасе заставляли заниматься проституцией в угоду китайским солдатам — грубым, бесчеловечным крестьянским парням, в основном детям и внукам холокоста Мао Цзэдуна, который он назвал «культурной революцией».
Тиецин говорил нелицеприятные вещи — вовсе не то, ради чего приезжают в Гималаи туристы, — но все внимательно слушали, завороженные изувеченным героем. Я же про себя решил, что поддался бы его очарованию, даже если бы он читал лекцию о железобетоне: дело было в личности, и Тиецин это понимал.
Пока я об этом думал, он так пристально на меня глянул, что возникло ощущение головной боли. Я удивленно поднял глаза на его морщинистое лицо, на котором не отражалось ничего похожего на добротолюбие. В это мгновение оно вообще казалось не человеческим, а может быть, и на самом деле не было человеческим. Затем он снова отвернулся.
После такого необычного экскурса в историю его обобщение принципов буддизма звучало на удивление обыденным и общепринятым. Тиецин, как простой экскурсовод, поведал о Будде, дхарме и сангхе,[18] упростив все понятия для слушателей-фарангов. Когда он закончил, все вежливо похлопали и стали расходиться. Я посмотрел им вслед. Пять белых женщин и трое белых мужчин — всем нет и тридцати. Я не сумел определить, откуда они: европейцы, американцы или австралийцы. Выглядели они достаточно невинно — обычные туристы без особых пристрастий. Может быть, Тиецин организовал встречу с ними с прицелом на тех людей, какими они станут через пару жизней? Во всяком случае, сейчас ни один из них не выглядел так, словно рвался принять монашеский сан.
Внезапно я остался с лектором наедине, а он, отвернувшись к окну, глядел на гигантские глаза на ступе и, казалось, забыл обо мне. Я кашлянул. Он повернулся, улыбнулся, подошел и поставил стул так, чтобы сидя смотреть мне в глаза. Затем протянул правую руку — ту, что изувечена, — и большим и указательным пальцами пожал мне ладонь. А потом не отпускал, пока я не сделал попытку освободиться. Его уцелевшие пальцы оказались очень сильными. Он дернул подбородком, поощряя начать разговор.
— Вы потеряли пальцы, когда переходили через горы в Дхармасалу?
— Нет, я потерял их в Чамодо.
— Понятия не имею, что это такое.
— Самая восточная часть Тибета, откуда китайцы начали наступление.
Я обнаружил, что задумчиво киваю, в то время как информация, которую я странным образом впитал много лет назад, стала отфильтровываться через клеточки памяти. Биокомпьютер приступил к скрупулезным вычислениям, завершившимся вспышкой озарения.
— Вы участвовали в сопротивлении?
Тиецин глубоко вдохнул, затем выдохнул.
— Тысячи таких, как я, добровольно отказались от монашеского сана, чтобы сражаться за свою страну. Казалось, наши действия были не такими уж опрометчивыми: на нашу сторону встала Америка в лице ЦРУ.
— Да, — отозвался я. — Я об этом где-то читал. Вас предали.
Тиецин пожал плечами.
— Можно сказать и так. Или объяснить недостатками демократии. Америка проголосовала за Никсона.
Я это помнил. Умник президент увидел в Китае полезный противовес Советскому Союзу. И черт с ними, с правами человека — на них президент Никсон, по совместительству взломщик,[19] не привык тратить время. Придя к власти, он отдал распоряжение ЦРУ прекратить поддержку тибетского сопротивления.
— Но вам тогда было очень мало лет, — предположил я.
— Пятнадцать. И семь из них я носил облачение монаха. Узнав, что отец и все мужчины из моей родной деревни решили сражаться, присоединился к другим монахам, ушедшим в мир. Китайцы нас, конечно, покрошили. Но разве дело в этом? — Он замолчал, ожидая моего вопроса.
— Вам удалось сбежать в Дхарамсалу?
Тиецин надул губы.
— Может, вам лучше не знать, как я поступил дальше. — Он опять подержал паузу. — В итоге я все-таки оказался в Дхарамсале, выразил свое почтение его святейшеству и принял предложение занять место в монастыре, где смог продолжить свое религиозное обучение.
Снова молчание, словно он прикидывал, сколько мне следует знать.
— Но когда настало время давать обет, я не сумел это сделать. Благодаря китайцам в моей душе царил не Будда, ее переполняла ненависть. То, что случается с человеком в юности, трудно преодолеть. — Он тяжело вздохнул. — И я нашел девушку. — Тиецин улыбнулся. — Точнее, девушка нашла меня. Разумеется, она была белой. И прирожденной благодетельницей человечества. Сейчас я произношу эти слова с иронией, ведь это как если сказать, что человек не замечает своих пороков. Ей пришло в голову, что любовь и брак меня исцелят. Я поверил. На Западе мне все было в новинку, а в остальном я разочаровался. И решил, что у нее есть верные ответы на мои вопросы. Вот каким я был наивным.
Он насмешливо на меня посмотрел.
— Мой ум благодаря занятиям в монастыре был хорошо тренирован, и я пошел по обычному пути человека из «третьего мира» — приобрел квалификацию. В итоге получил докторскую степень по истории Тибета — не правда ли, полезная штука, чтобы найти свое место в корпоративной Америке? Но что должно было случиться, то и случилось: любовь иссякла, брак распался. Жена, которая в первый день была готова за меня умереть, в день тысячный не знала, как от меня избавиться. Я же привык серьезно относиться к клятвам и не мог от нее уйти. — Тиецин несколько мгновений задумчиво смотрел на меня. — Но когда лицемерная, страдающая ипохондрией, испытывающая к себе жалость, боящаяся жизни, ненавидящая мужчин, вечно чего-то добивающаяся, инфантильная, преступно мыслящая стерва бросила меня, я от облегчения расплакался. Слава Будде, у нас не было детей! — Он поднял руки вверх — одну увечную, другую здоровую. — И вот он я. — Его бровь иронично изогнулась.
— Вы женоненавистник?
— Ни в коем случае. Любой мог испытать на моем месте те же чувства. Скажем так: срез многогранного человечества, который она собой представляла, стал слишком однообразным.
— Весь род людской — разве настолько плохо? — прервал я его.
— По сути, я относился к ней снисходительно. И к остальным себе подобным. За исключением «одержимых убийством».
Мне часто приходится попадать в такую ситуацию: думаешь, будто просто болтаешь с человеком, а на самом деле приходится выслушивать его духовные откровения.
Тиецин наклонился ко мне и прошептал:
— Неужели вы в самом деле считаете, что в будущем только народы будут воевать друг с другом за истощающиеся ресурсы? Не будьте так наивны. Мы станем драться каждый против каждого за любой коммерчески жизнеспособный квадратный дюйм грязи. Мы уже сейчас так поступаем. Лишенные духовного вдохновения, деградируем. И возвращаемся не просто в состояние обезьяны — это было бы не так плохо. Мы опускаемся по спирали к самому началу эволюции. Такова наша награда. Как вам понравится превратиться в рабочую особь под номером десять миллионов двенадцать в термитнике?
Что-то в Тиецине было такое, отчего казалось, что он не просто разглагольствует, а читает написанный на небесах текст. Мне очень хотелось переменить тему разговора.
— Вы говорите по-французски?
— По-французски, по-английски, по-тибетски, на хинди, немного по-тайски. — Он запнулся. — И по-китайски. Если карма человека стать Первым Бездомным, приходится заниматься лингвистикой.