Джон Бердетт – Крестный отец Катманду (страница 26)

— Что меня в ней больше всего удивляет: как она умудряется настолько хорошо выглядеть на фотографиях в глянцевых журналах. И почему ее приглашают на всякие тусовки. Вот что я хотел бы знать.

— Она из потомственной финансовой аристократии, — объяснил я. — Ее предки были из народа теочью и сто пятьдесят лет назад вышли из Шаньтоу,[42] где состояли членами одной из триад. Занимали в ней явно не последнее место. Когда Мой была еще маленькой, ее дед проворачивал преступные делишки и руководил в Бангкоке тайной банковской системой триады, которая протянула щупальца во все страны Тихоокеанского региона. Большинство капитала поступило в тридцатые годы от продажи опиума, поэтому Мой и ее сестру растили как принцесс. Отец поощрял интерес Мой к фармакологии настолько, что она получила степень доктора. Думал, дочь откроет на его деньги сеть аптек. Он не знал, что Мой еще подростком увлекалась медикаментами ради них самих. Стала одной из тех, кто с младых ногтей наблюдает жизнь через призму «химии», и с этим ничего нельзя поделать. Мой открыла аптеку на углу Двадцать третьей сой, но ее дверь большую часть времени оставалась на замке, потому что она постоянно экспериментировала с лекарствами. Десять лет солидные фармацевтические компании терпели, а затем прекратили снабжение, и ее бизнес разорился, хотя сама она фантастически богата. Родные от Мой не отказались — в конце концов, против нее выдвинули незначительные обвинения и никто не доказал, что она убила двух своих мужей.

— Но каждый из них умер трагически при загадочных обстоятельствах.

— Верно. Но Мой в это время не было в стране. Высший свет есть высший свет. Пока она соблюдает правила и появляется на общественных сборищах в своих сногсшибательных вечерних платьях, ее будут защищать. Даже будут ею гордиться. От китайцев можно ждать всего.

Мы с Леком задумались, а такси в это время неслось по магистрали в сторону аэропорта.

— Но если вспомнить дело Толстого Фаранга и представить Мой в качестве подозреваемой, все хорошо укладывается, — зевнул мой помощник.

— Еще как укладывается. Я все время ломал голову, кто бы в Таиланде мог совершить нечто подобное. А до Мой не додумался. А вот теперь, когда Сукум пошел по ее следу, удивляюсь, почему она не пришла мне на ум.

— Он присвоит себе всю славу, хотя первая упомянула о докторе Мой твоя мать. Если бы не ты, он не стал бы копать в этом направлении.

— Это не важно, Лек, действительно не важно, — вздохнул я. — Повышения мне, во всяком случае, не надо. Если меня повысят, я буду себя чувствовать еще большим мошенником, чем сейчас.

— Не говори глупости, дорогой. В ту минуту, когда Сукум получит повышение, на него начнут давить, чтобы он брал деньги. Сначала белое превратится в серое, а затем и в черное. Ему позволяют оставаться невинным, потому что он стоит на самой низшей ступени службы. Вот увидишь, он приедет на работу на «лексусе», и ты будешь знать, что еще одна душа продалась дьяволу.

Пока мы неторопливо обсуждали грядущий следственный успех Сукума, он позвонил на мой мобильный: его имя высветилось на дисплее под аккомпанемент Боба Дилана: «От суеты и от забот пора бы отдохнуть». Я подмигнул Леку.

— Я напал на след, — сообщил Сукум.

— Отлично, детектив.

— Она остановилась в номере Сомерсета Моэма в «Ориентале».

— Ай да финансовая аристократия. Знают, как спрятаться на виду. Когда собираешься ее взять?

— Ты когда освободишься? Мне сказали, ты едешь в аэропорт выполнять какую-то грязную работу для Викорна.

Я нахмурился.

— Зачем я тебе понадобился? Пригласи прессу, поступай так, как наш полковник, — делай себе карьеру.

— Предположим, она будет все отрицать.

Я кашлянул.

— Детектив, придется немного поработать — она будет всеми силами стараться не попасть в камеру смертников. Знаешь, туда не всем охота.

— Знаю, — отмахнулся Сукум. — Вопрос в том, насколько она умна. Эта женщина образованна и мыслит как фаранг. Могу не понять, о чем она говорит. Хочу, чтобы ты был рядом.

— Ты так нервничаешь из-за того ЛСД, кхун Сукум?

— Не надо смеяться. Тебе когда-нибудь подсыпали «кислоту», после чего казалось, что теряешь рассудок на всю жизнь? А если у нее ВИЧ и она прячет острую заколку в волосах, как в том кино, которое ты заставил меня посмотреть?

— «Ганнибал»? А что, там есть заколки, отравленные СПИДом?

— Я смотрел его пять раз. Это была черная американка по имени Эвелда Друмго. И поэтому меня охватили сомнения. Я не способен общаться с заумными иностранками, не та закалка. Мне знакомы только тайки-домохозяйки и работницы с фабрик. Остальные — твоего поля ягода.

Меня озадачило нежелание Сукума заниматься расследованием, тем более что он лет десять прокорпел над досье Сумасшедшей Мой. Я посмотрел на Лека и пожал плечами.

— Это займет какое-то время. Мы еще не приехали в аэропорт, и на обратном пути движение будет очень медленным — могу судить по тому, как плетутся встречные машины.

— Я подожду.

— А если она за это время надумает свалить?

— Тогда у меня будет полное право ее арестовать. Так? Но она слишком хитрая. Ручаюсь, не совершит ничего недозволенного, пока я за ней наблюдаю.

Лек качал головой и повторял, что не может этому поверить, вплоть до той минуты, когда таксист высадил нас у аэропорта.

Глава 20

Нельзя держать подозреваемого дольше двадцати четырех часов, не передав полиции. Для Мэри Смит сделали исключение. Ее отвезли в больницу, где дали слабительное и держали под строгим наблюдением в специальном туалете, чтобы не пропустить презервативы. Теперь презервативы отправили экспертам, но никто не сомневался, что они набиты высококачественным героином.

Иммиграционная служба поместила Мэри Смит с другой правонарушительницей — француженкой, которую застукали с небольшим количеством марихуаны. Француженка превосходно говорила по-английски, их разговоры решили скрытно записать на видео. Я посмотрел часть пленки: Мэри запустила француженке руку между ягодиц, и они поцеловались, как старые любовницы.

— Рецидивистки, — прокомментировала инспектор иммиграционной службы. — Видно невооруженным глазом. Девчонки любят тюрьму, только пока этого не понимают.

Мэри Смит было лет двадцать пять. Высокая, со светло-каштановыми волосами, которые неплохо бы помыть, она носила мятые туристские брюки и рубашку. Ее в остальном непримечательное лицо отличала болезненная бледность. Так выглядят молодые женщины, злоупотребляющие наркотиками. В ее невыразительной английской речи лондонское произношение перемежалось с выговором кокни.

Пообщавшись с ней, я понял, что имела в виду таможенница. Это трудно объяснить непрофессионалам, но полицейские часто сталкиваются с таким явлением: человек испытывает психологическую потребность, чтобы его посадили за решетку. Это фатальное влечение, как любое другое. Боящиеся высоты доводят себя головокружениями до смертельного страха, прежде чем спрыгнуть с высокого здания. Терзающиеся страхом перед насилием молодые люди вступают в морскую пехоту, и их убивают. Есть лепрофилы и спидофилы, большинство из них в конце концов заболевают своими «любимыми» болезнями. А рецидивисты — это люди, которые с удивительно раннего возраста уверены, что их удел — тюрьма.

Мэри Смит, например, знала все про тайские тюрьмы, еще не побывав ни в одной. Она предполагает, что ее поместят в женскую пересыльную тюрьму в Тхонбури, где уже сидела Рози. Знала название тюрьмы, где ей скорее всего предстоит отбывать срок. Знала о наказаниях, о сексуальных домогательствах лесбиянок, о том, что произойдет с ее рассудком через восемь лет заключения, и потрясение сменила тихая радость: в неподвижном взгляде читалось облегчение оттого, что с этого момента все важные решения будут принимать за нее другие. А любовь превратится всего лишь в череду упущенных возможностей с коротким сроком хранения. Мир для Мэри Смит стал внезапно очень простым.

— Не исключено, я сумею повлиять на приговор, — заявил я. — Поверьте, между сроком двенадцать и восемь лет огромная разница. Мне приходилось это наблюдать.

— Что за разница?

— Через восемь лет в человеке еще что-то остается — крохотные воспоминания о том, как ведут себя в свободном обществе, и из этих крох можно восстановить остальное. Вы еще молоды. Через восемь лет вам будет… дайте сообразить…

— Тридцать шесть.

— Правильно, тридцать шесть. В этом возрасте женщина еще способна к деторождению, у нее есть будущее.

— Я не хочу будущего. Ненавижу будущее. И плевать мне на детей.

Я с мудрым видом кивнул.

— Двенадцать лет — совсем иное дело. Все, что в вас заложили с рождения в свободном мире, будет стерто. Все реакции, даже самые естественные, сменятся тюремными. Даже туалетом вы до конца жизни будете пользоваться по-нашему.

— По-нашему? — В ответ на лицемерные увещевания она выдавила презрительную усмешку.

Я почесал левое ухо.

— Ладно, Мэри, хватит молоть ерунду. Двенадцать лет — это слишком долгий срок. Как белая тюремная шлюшонка, восемь лет вы еще снесете и останетесь жизнеспособной. Но потом лишитесь зубов и превратитесь в игрушку для лесбиянок. Вам не придется выбирать, кто и куда запихнет вам дилдо,[43] и губами вы будете выделывать то, что вам прикажут. Так что лучше говорите.

Моя откровенность как будто подействовала.