Джон Бердетт – Крестный отец Катманду (страница 16)

А потом случилось то, что я предполагал.

Это была обычная молодая пара: она — тайка, он — фаранг. Такие постоянно встречаются в этом районе. С ними был сын лет шести. Тут-то я почувствовал удар. Мальчик лишь отдаленно напоминал Пичая, но и этого оказалось достаточно. Я почувствовал, как задрожали губы и что-то произошло с моей нижней челюстью. Расплатившийся за фильмы Сукум поразился перемене моего настроения. Благослови его Будда, он понял, что причиной тому прошедший мимо паренек, и тихо тронул меня за плечо.

— Прости, — проговорил я, — мне надо немного посидеть.

В «Старбаксе» я заказал среднюю чашку холодного кофе мокко с мятой, а Сукуму — минеральную воду. Он вежливо не смотрел на меня, ожидая, когда я приду в себя. Как ему объяснить, что в такие мгновения меня гложет не только горе — не дает покоя мантра Тиецина. Я видел дисковую пилу так, словно она настоящая, и крохотные, похожие на лопаты вращающиеся зубчики создавали видимость реальности.

— Хочешь пойти домой? — Голос Сукума дрогнул. Ему была невыносима мысль, что в «Сад роз» придется отправляться одному.

— Я в порядке, — ответил я и сдержался, не добавил: «Сейчас бы косячок».

Летели мгновения, и, как обычно в такие минуты, я очищался. Становилось легче в голове. Даже испытал нечто вроде подобия радости. Сукум с удивлением наблюдал за мной и, наверное, решил, что я совершеннейший псих. Он простой человек, чье восхождение по лестнице социальной иерархии весьма ограниченно, и не очень-то понимает, что с этим делать. Сукум — единственный полицейский в Восьмом районе, кто купил машину на зарплату. И теперь моет ее пять раз в неделю. Его «тойота» сияет новизной, и он только о ней и говорит. Еще он известен тем, что у него из-под мышек пахнет дезодорантом и он чистит зубы по три раза в день. Мы знаем об этом, потому что свои омовения он совершает в туалете полицейского управления.

Лек утверждает, а он, когда не учит меня буддизму, не прочь посплетничать, что Сукум страдает скоплением газов в кишечнике и борется с этим сложными упражнениями, которые включают работу мышц живота и необъяснимо частое глотание. Лек сидит рядом с Сукумом и слышит из-под стола соседа тихое, почти неразличимое, похожее на звук расстегиваемой молнии попердывание. Кроме того, Сукум перенял у китайцев манеру долго откашливаться и отплевываться по утрам — так он прогоняет демонов горла. Я все это рассказываю, фаранг, отнюдь не по злобе, а чтобы продемонстрировать изъяны собственного восприятия — теперь Сукум поразил меня своим участием.

— Не представляю, что ты чувствуешь. Могу только вообразить. Если бы погиб мой сын, я бы подал в отставку и ушел в монастырь.

Я посмотрел на него.

— Знаю, — вздохнул Сукум, — ты надо мной смеешься. Как и все. А больше других — твой помощник-транссексуал. Не я выбрал такую убогую жизнь. Думаешь, я не хотел бы жить лучше? Потому-то и стремлюсь так к повышению. Но это моя карма. Иногда жалею, что женился и завел ребенка.

— Твоя семейная жизнь — не совсем то, на что ты надеялся, кхун Сукум? — неискренне спросил я. О его стычках с женой в управлении ходили легенды.

— Сам прекрасно знаешь. Посмотрим правде в глаза: мы живем в век, когда каждая бабенка — реальное минное поле. Стоит сказать ей что-то поперек — и ты жестокий. Поколотишь сына — и ты садист. Взглянешь на другую бабу — и ты помешался на сексе. И тут же начинаются разговоры о ВИЧ. Если я не хочу пятьдесят раз в году ездить на грязный пляж в Паттайе — значит, не даю воли ни ей, ни детям. Получаю втык, если не поддерживаю ее, когда она ругается с соседями, получаю втык, если недостаточно груб в постели и она не испытывает оргазм. И постоянно висит угроза банкротства, если она подаст на развод. — Он посмотрел на меня. — Ну давай, смейся. — Сукум покачал головой и обвел глазами зал. — Продержись я чуть дольше, не поддайся половому инстинкту, дозрел бы до того, чтобы стать монахом. Не вышло. Что теперь делать? В голове сумбур. Нет ничего такого, о чем бы не приходилось тревожиться, и я не понимаю, откуда все эти напасти. Ненавижу свою социальную личность. Ненавижу личность вообще. Очень обременительно быть кем-то.

У меня отвисла челюсть. Единственное, что я мог сделать в знак признания его мудрости, — почтительно сложить ладони у лба. Когда мы шли с ним в «Сад роз» с зеленым пакетом, скрывающим в своей утробе контрафактные диски, я думал: «Держаться и не поддаваться половому инстинкту — м-м-м…»

В прошлый раз, фаранг, я был слишком под кайфом и не сумел правильно описать тебе бар. Он представляет собой похожее на ангар помещение типа тех, где в наши дни размещают небольшие производства или супермаркеты: то есть металлическая крыша на железной раме, к которой добавили стены и соорудили в середине продолговатое закрытое пространство бара. Меня всегда восхищало, как буддисты, владельцы заведения, сумели сохранить священный фикус, проросший сквозь крышу и, как первейшее средство привлечения удачи, радующий девушек. Они неизменно украшают его бутонами лотоса, отвешивают три поклона и только после этого присаживаются к стойке бара и приступают к работе прелестниц. Меня немного смутило, что большинство из них узнавали меня, здоровались и кивали, но добряк Сукум снова проявил благородство.

— Я знаю, ты владеешь акциями публичного дома полковника Викорна. Им управляет твоя мать, которая тоже владеет его акциями. Поэтому ты знаешь многих девушек, занимающихся проституцией.

— Будем откровенны, детектив, — ответил я, — моя мать сама кормилась проституцией. Только благодаря этому я получил достаточно знаний, чтобы стать полицейским. И только благодаря этому я до сих пор еще жив.

Как только речь зашла о проституции, Сукум отвернулся, предоставив мне любоваться на его затылок в колючих, коротко остриженных иссиня-черных волосах. А я подумал: «Ну вот, теперь он не сможет больше со мной работать». И как только эта мысль возникла в голове, он, не поворачиваясь, сказал:

— Как ты мог такое произнести? Признался, словно это обычное дело?

— Прости, не хотел вызвать у тебя потрясение. Просто сказал правду.

— Нет, нет, нет. — Он закрыл ладонями щеки и с присвистом прошептал: — Моя мать была такая же, поэтому я ничтожество. В прошлой жизни я дал волю своим сексуальным инстинктам и в наказание получил мать-проститутку. Чувствую, в этой жизни мне не удастся себя проявить. Даже в том, как я увлечен своей машиной, есть что-то ненормальное, ведь она всего лишь обыкновенная «тойота». Не так-то просто подняться над своей кармой.

Будда знает, куда бы завел нас разговор, если бы не вышла Марли — между прочим, у нее сценическое имя Мадонна. Затем к нашей компании присоединились Сар-ли. Ник, Тонни и Понг. Все они когда-то работали в баре матери, где я до сих пор время от времени выступаю в роли папасана. В юности девушки начинали танцовщицами, но после двадцати семи лет многие не хотят заниматься танцами и предлагают себя какими-нибудь другими, требующими меньших усилий способами и часто промышляют на свой страх и риск в «Саду роз». Я познакомил их с Сукумом, и тот изо всех сил старался не увидеть в их лицах мать.

— Сончай, как давно мы не виделись! Что тебя сюда привело? Выбираешь девочек для «Клуба пожилых мужчин»?

— Сончай, дорогой папасан, закажешь мне выпивку?

— Работаю, — ответил я и заказал всем пива. — Вы наверняка слышали об убийстве фаранга в доме на сой 4/4?

Девушки разом опустили глаза: то ли из уважения к погибшему ценному клиенту, то ли из боязни накликать беду, — трудно сказать. Я кивнул Сукуму, и тот вытащил темно-синий паспорт с орлом на обложке. Вряд ли была необходимость показывать им фотографию.

— Мы в шоке!

— Такой хороший клиент.

— Приезжал раза четыре в год. Платил щедро. Отличный парень.

— И что здорово — брал нас по две и больше. Было прикольно.

— А как смеялся над тем, что он толстый. Говорил: «Забирайся сверху, иначе я тебя расплющу». Он был не как другие фаранги.

— Да, был не «северным».

Когда мы говорим, что фаранг «северный», подразумеваем, что он страдает комплексом превосходства.

— Клиент водил вас в шикарную квартиру или в убогую ночлежку? — поинтересовался Сукум. Он все еще не мог поверить, что богатый человек станет тратиться на такую дыру. Ведь в пентхаусе у жертвы не было ни жены, ни сожительницы.

— По-разному. Иногда на месяц влюблялся в девушку и приглашал к себе в пентхаус на Восьмой сой. Но обычно, когда просто развлекался, приводил в дешевые номера. Наверное, не хотел, чтобы соседи по дому знали о его аппетите.

— Да-да, аппетит невероятный. Он, конечно, принимал много голубых таблеток. Был из тех фарангов, у которых постоянно свербит. Явно озабоченный.

— Если работу выполняли хорошо, он удваивал, а иногда и утраивал гонорар.

— Что значит — хорошо выполняли работу? — внезапно ожесточился Сукум.

— Ничего особенного. Некоторые клиенты очень чувствительны. Этот был именно такой. Может, даже немного трогательный. Хотел понравиться, даже чтобы его любили. Пусть всего пару часов. А потом — чтобы точно так же любила другая. Если это выполнялось и девушка притворялась, что она настоящая любовница, а не шлюха на двадцать минут, он платил вдвойне. Вскоре об этом здесь знала каждая девушка, поэтому, когда он нас нанимал, мы превращались в страстных любовниц. Но это даже забавно.