Джон Бердетт – Бангкокская татуировка (страница 5)

Мать вежливо рассмеялась безвкусной шутке — полковник как-никак являлся владельцем самого крупного пакета акций клуба. Я вышел на улицу поймать для него такси — Викорн не хотел, чтобы его лимузин заметили ночью на сой Ковбой. Бары закрылись, но улица была забита прилавками с готовящейся едой. Они неизменно возникали здесь после двухчасового ночного «сигнала для гашения огней» и наполняли воздух восхитительным ароматом. На блюда тайской кухни набрасывалась целая орава проституток, наперебой рассказывающих друг другу о своих успехах за прошедший вечер. Я с детства любил эту мирную картину, хотя мое религиозное чувство сильно страдало из-за того, что приходилось заниматься теперешним ремеслом и зарабатывать деньги на женщинах, а это Будда категорически запрещал. Но иногда наши грехи не что иное, как проклятие кармы. Будда до тех пор мучает нас осознанием греховности, пока боль не становится настолько сильной, что мы скорее умрем, чем повторим ошибки. Но если это так, почему мне настолько хорошо? И почему улица пронизана духом праздника? Неужели правила изменились? И моногамия — всего лишь эксперимент, который, как и коммунизм, оказался несостоятельным?

Верьте или нет, но я не потратил ничего из своей доли дохода. Бухгалтер Викорна раз в квартал переводил на мой счет в Тайском фермерском банке скромные десять процентов, но я не трогал накопления, предпочитая жить на зарплату полицейского, и, когда не ночевал в клубе, возвращался в свою халупу у реки. Если честно, я пообещал Будде, когда представится случай, употребить деньги на что-нибудь полезное. Ты надо мной смеешься, фаранг? Я сам над собой смеюсь, но ничего не могу с этим поделать. Однажды даже попытался снять со счета небольшую сумму, чтобы купить на распродаже в торговом центре ботинки от «Бейкер-Бенджиса», всего за 500 долларов, но был остановлен некоей мистической силой.

Оказав помощь полковнику с поимкой такси, пошел по улице, в этот час совершенно свободной от фарангов. Некоторые прилавки могли похвастаться электрическим освещением: хозяева незаконно подключились к незаконным же проводам, которые, словно черный плюш, оплели стены домов. Но большинство пользовались газовыми светильниками, которые шипели и ярко раскаляли фонарные сетки. Я заметил много знакомых лиц — они то возникали на свету, то пропадали в тени. Девушки изголодались после ночных трудов. Между прилавками с едой приютились предсказатели судьбы с нехитрым реквизитом: стол с двумя стульями у тех, кто побогаче, платок на земле — у остальных.

Каждый переворот карт таро заставлял женское сердце либо радостно замирать, либо сжиматься. Что ее ждет: замужество, здоровье, деньги, заморское путешествие с щедрым на обещания фарангом? Ничто не изменилось со времен моего детства. Праздничности улице добавлял слепой певец с микрофоном. Он распевал унылые тайские мотивы, опираясь на плечо товарища, который нес на ремне громкоговоритель. Они вдвоем величаво шествовали вдоль улицы. Я бросил в их коробку стобатовую купюру, затем вспомнил о Чанье и о том, что нам очень бы пригодилась удача, и добавил еще тысячу.

Все меня здесь знали и со всех сторон окликали:

— Как дела, Сончай?

— Привет, Сончай!

И с оттенком игривой издевки:

— Папа Сончай, мой любимый папасан!

— Когда снова станцуешь для нас, детектив?

Я очень радовался тому факту, что Викорн спас Чанью от жестокого и безликого правосудия в Америке, которое, если бы Чанью туда экстрадировали, не сделало бы скидки ни на ее юность, ни на красоту, ни на стресс, присущий ее профессии, ни на безобразие жертвы. И индульгенцию ей там приобрести бы не удалось, как в нашей, более гибкой системе. В то же время, в допущении о возможном криминальном прошлом Чаньи в США, проявился более высокий уровень мышления Викорна и одновременно стала очевидной его паранойя, неизменный спутник гангстера его масштаба. Взять, к примеру, меня: ни минуты не думал, что она занималась там чем-то недозволенным. Разве, как все, не работала в массажном салоне?

Внезапно стройный ход моих мыслей нарушился, и я почувствовал, как после длительного напряжения из меня уходит энергия. Повернулся не спеша, направился к бару, поднялся на второй этаж и лег в одной из комнат. Было восемь минут шестого утра, и ночь огласилась звуками близкого рассвета: с ближайшего минарета раздался голос муэдзина, послышалось пение ранней птицы, застрекотала страдающая цикада — и на востоке наконец посветлело.

У нас, тайцев, есть свое излюбленное лекарство от эмоционального истощения. Ни таблетки, ни спиртное, ни наркотики, ни врач — мы просто-напросто заваливаемся спать. Кажется, слишком просто, но эта методика действует. Опрос за опросом подтверждает, что сон — наше любимое хобби. Нам известно, что по другую сторону реальности существует нечто лучшее, чем здесь.

Случай с Митчем Тернером, видимо, затронул во мне нечто глубинное — во сне ко мне пришел или, точнее сказать, меня посетил покойный напарник и духовный брат Пичай. Он сидел в кругу медитирующих монахов, источающих медового цвета свечение, и сначала не хотел, чтобы его отвлекали. Но я не отступал, и он постепенно вышел из божественного транса. «Хочешь мне помочь?» — спросил я. «Ищи дона Бури», — ответил он и вернулся к остальным.

Я проснулся глубоко озадаченный. Бури — по-тайски «сигарета». Дон, как известно, по-испански «господин». Видимо, Пичай изъясняется в своей, в высшей степени афористической, манере. Придется полагаться на более традиционные источники. Но сон тем не менее продолжал жить в мозгу в виде вопроса: «Кто же это такой — дон Бури?»

ГЛАВА 4

Когда я наконец поднялся, был ранний вечер, и меня взяли в оборот угрызения совести из-за того, что бросил Лека.

Лек — это курсант, которого недавно прикрепил ко мне лично Викорн. Парнишка стажировался при мне больше месяца, и я старался серьезно относиться к заданию. Зато Нонг видела в нем нечто вроде домашнего раба и настаивала на посвящении его в тонкости работы прислуги. Я, сколько мог, держался, но, поддаваясь ее напору (существовали особые причины, почему Леку следовало ладить с Нонг), пошел на компромисс и теперь позвонил ему на сотовый и попросил забрать меня из клуба.

Без двадцати пяти семь движение в городе все еще стояло после часа пик. Мы с Леком расположились на заднем сиденье такси, а водитель настроил приемник на радио FM97 — станцию, которую бангкокцы называют «дорожно-пробочным» радио. Заключенные в машинах без права условно-досрочного освобождения граждане включают свои мобильники, чтобы принять участие в интерактивной радиопрограмме Пайсита. В тот вечер обсуждалась такая тема: трое молодых полицейских оказались вовлеченными в скандал, потому что представили неопровержимые доказательства причастности трех молодых женщин к занятию проституцией, поскольку те отдались им за деньги. «Когда у нас такие копы, что спрашивать с преступников? А теперь давайте звоните, не стесняйтесь!» Посыпались звонки, в основном разнузданно-веселые. Однако восемнадцатилетний Лек, всего три месяца назад окончивший академию, наморщил нос.

— Вы уже поговорили со своей матерью? — Он умудрился опустить голову так, чтобы смотреть на меня снизу вверх — его изящное лицо открылось мне наподобие цветка, а карие глаза источали неподдельное обаяние. В феодальном обществе все является феодальным, то есть кому-то лично принадлежит. Я был не только его наставником, но также хозяином и господином, и судьба стажера находилась в моих руках. Лек хотел мне понравиться.

— Подожди, дай время. Когда имеешь дело с женщинами, особенно важно настроение. А Нонг это касается больше других.

— Вы собираетесь говорить с полковником Викорном?

— Не знаю. Это еще предстоит решить. — Я попросил остановить такси на пересечении Четвертой сой и Сукумвит.

Смысл нашей миссии заключался в следующем. Некогда в прошлом — говорю о времени не более пяти — десяти лет назад — каждая отходящая от Сукумвит боковая улочка могла похвастаться по крайней мере одним прилавком, где продавались жареные кузнечики. Однако по мере того, как твоя, фаранг, культура безжалостно подминала под себя нашу и мы начинали сознавать ее старомодную слабость, традиционная кухня в Крунгтепе уходила в подполье. Но в то же время любой продвинутый фаранг с нескрываемым энтузиазмом клюет на такую кулинарную экзотику, и поэтому единственным местом, где можно отведать жареных кузнечиков, стала облюбованная белыми Нана-плаза.

Мы прибыли на Нана-плаза в тот момент, когда многочисленные охотничьи домики, известные здесь под названием «гоу-гоу»[15] баров, уже зажигали на полную катушку.

— Эй, красавчик! — крикнула мне девушка в черной майке на бретельках, глядя поверх окружавших пивной бар перил. — Я не прочь с тобой прогуляться!

Но звезда Лека горела гораздо ярче моей. Ни девушки, ни транссексуалы не сводили с него глаз, пока мы проталкивались сквозь толпу белых тел в пропотевших майках и шортах. Все казались полупьяными, но больше от широких сексуальных возможностей, чем от спиртного, хотя каждый посасывал ледяное пиво из горлышка бутылки. Все телевизоры — а их светилось тут не меньше пяти сотен — передавали репортаж с Открытого чемпионата Франции по теннису, где наш всеми обожаемый Парадорн бился с противником, имя которого никого не интересовало. Комментария, впрочем, никто не слышал, поскольку десять тысяч аудиосистем забивали все обычной смесью тайской поп-музыки и Робби Уильямса.