Джон Бердетт – Бангкок - темная зона (страница 38)

Я нахмурился и вышел из участка пройтись. За неимением определенной цели пошел за саленгом, который, высматривая всякий хлам, медленно крутил педали тележки с плоским кузовом. Наши саленги — чародеи-мусорщики. В их руках банки из-под пива превращаются в детские игрушки, пластиковые бутылки — в мобильные телефоны, которые можно вешать в витринах магазинов, банки из-под коки вшиваются в шляпы от солнца, а радиаторы от грузовиков становятся садовыми воротами. Я видел, как он, покопавшись в мусорном бачке, торжествующе возвращается к тележке со сломанным зонтиком в руке. Без его величайшего смирения я бы не сумел направить мысли в иную сторону и не думать о брате Дамронг.

Боюсь, я отождествлял с ним себя настолько сильно, что мне не требовались объективные данные. Не нужно было читать его биографию, я и без того чувствовал каждую деталь. Он был тверже меня, но речь шла лишь о степени твердости. Мы с матерью тоже в прошлом бывали на грани краха. Нонг выбрала путь перемещений и сознательно сближалась с клиентами, которые для смены обстановки увозили нас за границу, а Гамон оставался дома, когда его сестра продавала тело. За то, чтобы выжить, он заплатил немалую цену: родной ему человек терпел надругательства остервенелых самцов всех рас и вероисповеданий. А Гамон, по его собственному признанию, был чувствительным ребенком. Сколько ночей он провел в невероятной муке, прежде чем кто-то рассказал ему про метамфетамин? Но он дорог. А если человек беден и нуждается в нем, приходится немного приторговывать этим же препаратом.

Я не стал углубляться в свои сокровенные воспоминания о его бедах — не хотел ради него прокручивать старые пленки. Поразило меня другое: насколько он возвысился над всем. Я никогда не достигал таких вершин. Мы с моим покойным напарником Пичаем провели год в лесном монастыре, согласившись на это, потому что иначе нам пришлось бы сесть в тюрьму. Гамон пошел на это сознательно и на всю жизнь. Его наставник был не менее строг, чем мой, а может, еще суровее. Он бы не выдержал долго в качестве молодого послушника, если бы не подверг себя разрушительному испытанию, которое носит название «медитация випашьяна».[27] Я понимал, что он начал свой подъем из бездны разочарования с его ловушками: бедностью, преступлением, токсикоманией, продажей сестры… По-настоящему потерянная душа на волосок от отчаяния и безумия.

Когда я возвратился в участок, Лек стоял у окна рядом с моим столом.

— Он еще минут на десять забежал в интернет-кафе, затем направился через улицу в сторону храма, — объявил он сонным голосом. — Очень набожный брат.

Мой мобильный телефон дважды пикнул.

«Можем начать с малого, чтобы проверить надежность курьера. Или лучше рискнуть и отправить весь товар одной партией? Я хочу умереть за искусство. Насколько мне надо быть искренним? Насколько отчаявшимся? Ямми».

22

— Он тебе сказал? Да? — Это был голос агента ФБР. Тихий, нервный шепот в трубке.

— Да.

— И как сильно ты разозлился, если считать по шкале от единицы до десяти? Только не говори одиннадцать.

— Одиннадцать.

— Хорошо. С тобой это означает возвращение к библейским временам. Ты полагаешь, западный ум — это франкенштейнское порождение латаной перелатаной религии и кучки древнегреческих педофилов, все та же нечестивая комбинация школьной логики, жажды крови, славы и зазнайства — мол, мы знаем все лучше других и имеем право уничтожать во имя спасения, как поступили во Вьетнаме, где было убито три миллиона человек, главным образом женщин и детей, и все во имя свободы и демократии, пока мы оттуда не ушли, потому что воевать стало слишком дорого… Так?

— Так.

— Ты не прав. Совершенно не прав. Я не собиралась говорить Леку то, что сказала. Ничего подобного не было в голове. Отвела его в хороший тайский ресторан, который уважают даже тайцы, и смотрела, как он ест пальцами салат из сомтана с клейким рисом. Тогда я поняла, что ты сказал правду — он абсолютно невинная душа.

Я не ответил на ее полную мольбы речь, и Кимберли продолжала:

— Но это не имеет значения. Меня с головой накрыл и подмял поток любви, страсти и сострадания. Вот уж не думала, что такое чувство способна испытать женщина вроде меня. Я его обожаю. Всецело, безнадежно, до смешного. Втюрилась по уши, Сончай. Однажды ты мне сказал, что в этом секрет понимания Будды — любить всем сердцем целую Вселенную.

— В таком случае у тебя не возникнет проблем: ты сможешь его любить даже после того, как он сделает операцию, — раздраженно заметил я и закрыл телефон.

За исключением храма По и храма Изумрудного Будды, большинство остальных храмов и монастырей представляют собой ветхие строения, где под сенью древ просветления сострадание Будды растрачивается на голодных кошек, шелудивых собак и неимущих человеческих созданий. А также на пеструю компанию монахов (одних от кого-то прячущихся, других плачущих, третьих разочарованных, четвертых честолюбивых, пятых «голубых», но в большинстве своем набожных, а некоторых — почти достигших высот Будды). Здесь же место, где лукситы в белых штанах и рубашках в обмен на кратчайший путь к просветлению чистят и стирают одеяние своих монахов-наставников. Мастеровые, заслуживая благодать, предлагают починить крыши их хибар. Всегда найдется кто-нибудь, только не монах, кто готовит и ест. А монахам после полудня в рот ничего брать нельзя. Дети, чьи родители не в состоянии отправить их в первоклассную школу, где преподают мандаринский диалект китайского языка и деловой английский, впитывают здесь мудрость монахов. Постоянно входят и выходят люди, которым нравится, а может, и не нравится буддизм.

Можно подумать, наступило Средневековье, но это гораздо более ранний период. Мы в душе глубоко консервативный народ. Нашему варианту буддизма, который носит название «Теравада», две с половиной тысячи лет, и мы не изменили в нем ни единого слова. Одеяния наших монахов сшиты по тем же образцам, что у самого Сиддхарты,[28] и мы следуем тем же Четырем благородным истинам, что и Великий человек, когда только начинал духовное пастырство. Первая из этих истин гласит, что существование — это страдание. Только фаранги могут это оспаривать.

Я прошел через покосившиеся, но величественные деревянные ворота в святое место, а он словно меня ждал. Молодой послушник, весь светлый и ревностный, показал, где он сидит на деревянном балконе старого монастыря. Увидев меня, он не удивился.

— Добро пожаловать в мой дворец, — приветствовал меня с улыбкой брат Дамронг и, подтянув одежду, обвел рукой особенно ветхий угол, который в знак гостеприимства предоставил ему настоятель. Я поклонился, словно он настоящий монах. Брат Дамронг продолжал скромно улыбаться.

— Справлялись в духовной общине? И там обо мне ничего не слышали? Угадал? — Он рассмеялся. — Меня, брат, посвящали в духовный сан в Камбодже. Здешняя община меня бы не приняла. Дело, знаете ли, кое в каких криминальных делишках. — Он пожал плечами, словно отгораживаясь от мира.

— Вот как? — Я сделал вид, будто ничего не знаю.

— Это вас волнует?

— Я полицейский.

— Нет. — Он с мудрым видом покачал головой. — Вы монах, как и я. Просто подписали не то заявление. Ваш путь — к монашескому облачению.

Я устроился в позе полулотоса, привалился спиной к хлипкой стене и посмотрел на него. Внизу яростно чесалась облысевшей лапой собака. Дальше, в тени огромного дерева бодхи, составляющего центр всего комплекса, тихо разговаривали два старших монаха.

— Да, у нас много общего, — согласился я. — Вы, до того как приняли сан, жили на то, что зарабатывала проституцией сестра. Я жил на то, что зарабатывала таким же ремеслом моя мать. Вы торговали яа баа, и мне приходилось наблюдать, как мой приятель Пичай убивал наркоторговца. Я провел год в буддийском чистилище. Три месяца настоятель заставлял Пичая и меня вдыхать смерть.

Наверное, было слишком мелодраматично с моей стороны проявлять такое красноречие. Пока я говорил, на губах брата Дамронг то и дело появлялась и исчезала улыбка теплого сочувственного удивления. Так смотрит наставник на неловкие потуги ученика, который так и не поднялся и уже, наверное, никогда не поднимется над средним уровнем.

— Вдыхать смерть — хорошая практика, — заметил он.

Мне хотелось услышать больше, и я надеялся, что он продолжит. Когда монах вновь заговорил, в его словах я услышал искреннее сострадание.

— В Камбодже все еще можно пользоваться настоящими трупами. Я год жил с таким в своей келье и, пока усыхали кости, сносил и мух, и запах. Наблюдая, установил: всякая привязанность и всякая антипатия исчезают, когда распадается порождающий чувство орган.

— Целый год? Я бы сошел с ума.

Брат Дамронг терпеливо улыбнулся.

— Я и сошел. То, что мир именует здравомыслием, для монаха блудливый компромисс.

— Но что-то вас все-таки спасло. Сейчас вы выглядите вполне нормальным.

Он пытливо на меня посмотрел.

— Спасло? Спасать нечего. Вы, мой друг, рассуждаете как христианин. Невозможно предать себя Непознаваемому в надежде, что этот поступок дарует спасение. Ничего подобного. Во Вселенной нирваны спасения быть не может, поскольку мы никуда не пропадаем и ниоткуда не возникаем. Выбор остается между нирваной и невежеством. Такова зрелая правда, которую внушает нам Будда. Мы сумма нашего горения. Нет горения — нет существования.