Джон Бердетт – Бангкок - темная зона (страница 22)

Мы продолжали в том же духе трепаться по ночам, пока убийство Дамронг не подкинуло материал поговорить о чем-то конкретном. Но я не ожидал, что такой суперагент, как Кимберли, вскочит в самолет и примчится ко мне. Получается, расследование — только предлог. Я неделю ждал, когда Кимберли заговорит о том, что для нее важно (даже я не знаком с некоторыми сторонами психологии фарангов), и только потом понял, что под панцирем бескомпромиссного экстраверта живет застенчивая женщина, которая так и не научилась делиться наболевшим.

Но сейчас разговор шел не о ее, а о моем настроении.

— Странно, что, учитывая обстоятельства, ты так не любишь порнографию, — удивлялась она.

— Намекаешь, что я всю жизнь участвовал в здешней игре и руководил борделем? Это разные вещи.

— А в чем ты видишь такое уж большое моральное отличие?

Я пытался подобрать слова. Пожалуй, «моральное отличие» — очень подходящее выражение.

— В непосредственности. В Крунг-Теп из Исаана приезжает девчонка и чувствует себя одинокой, испуганной, всем чужой и бедной. Здесь же появляется мужчина средних лет с Запада и чувствует себя одиноким, напуганным, всем чужим и богатым. Они подходят друг другу как две стороны монеты. В задачу бара моей матери входит лишь способствовать их соединению: снабдить пивом, обеспечить музыкой и кровом на короткий срок и получить от этого небольшую прибыль. Все основано на здоровой, неиспорченной, доисторической тяге человека к плотскому уюту и теплу. За все время, пока я участвую в игре, могу припомнить всего лишь с полдюжины случаев, когда какая-то из сторон жестоко обошлась с другой, и, как полагаю, это потому, что система превосходно работает. Она же и есть проявление естественной морали и народного капитализма в действии. Мы подобны риелторскому агентству, только имеем дело с плотью, а не с недвижимостью. Но разыгрывать соединение мужчины и женщины среди декораций где-нибудь в Суссексе или Баварии, Миннесоте или Нормандии, не особенно утруждая воображение, считаю абсолютно аморальным, почти преступлением против жизни. Разница в том, что в барах все происходит по-настоящему. Таков фактор реальности.

Кимберли улыбнулась и покачала головой.

— Ну, ты хватил, Сончай. Некоторые могли бы подумать, что ты повредился головой. Но когда ты говоришь подобные вещи, кажется, что в них есть смысл — по крайней мере пока тебя слушаешь. Как тебе удалось настолько раскрепостить сознание? Что с тобой произошло? Неужели все тайские сутенеры такие?

— Нет, я особенный.

Кимберли очень быстро допила бутылку «Клостера» и, похоже, погрузилась в депрессию, но тут же заказала вторую и принялась поспешно опустошать прямо из горлышка.

— Происходит по-настоящему, — задумчиво повторила она. — Вот в этом-то мы совершенно не сильны. Наверное, поэтому так любим войну — изголодались по реальности. — Она по-особенному посмотрела на меня.

Такие ее взгляды приводили меня в замешательство.

— Ты изменилась, — заметил я. — Сильно. Что случилось?

— Мне стукнуло тридцать пять. — Новый глоток из бутылки. — Середина пути. И до меня дошло, что моя версия реальности не из первых рук. Женщины моего поколения никогда не бунтовали — не видели в том нужды. Мы унаследовали идею ненависти и просто добавили в нее немного своего. Я мало виделась с отцом — об этом позаботилась мать. И вступила в единственную важную в жизни связь, чтобы проявить себя стервой. Дать волю ненависти. Ну не безумие ли?

Что на это было ответить? Оставалось переменить тему.

— Для чего ты на самом деле приехала в Бангкок?

Кимберли вздохнула.

— Наверное, чтобы вот так поговорить. Понимаешь, дома мы мало разговариваем. Конечно, это современно: обмениваемся броскими штампами, чтобы ощущать, что принадлежим к какой-то группе. Я приехала за твоим умом, Сончай. Пусть Чанья владеет твоим телом — она заслужила это право. Сообразительной оказалась женщиной. Мне почти невыносимо видеть вас вместе. Ваша уютная, не выраженная словами истинная любовь пробуждает во мне желание арестовать вас обоих. Ничего подобного в Штатах не происходит. Там против таких вещей существует строгое табу. Только подумай, сколько часов вы тратите на любовь, вместо того чтобы в это время делать деньги.

— Пошли, — предложил я.

— Я хочу еще пива.

— Нет.

В такси мы некоторое время наслаждались молчанием. Затем Кимберли призналась:

— Я тебе солгала. Я была замужем. — И, помолчав, добавила: — И, разумеется, развелась.

— Детей родила?

— Одного. Мальчика. Оставила с отцом. Он сказал, если ребенок останется со мной, я его испорчу. Я похожа на управляемую бомбу, запрограммированную уничтожать все мужское. Я испугалась, что он прав. — Американка надолго замолчала. Потом произнесла задумчиво: — Это было чертовски давно. Я только-только рассталась с детством. А когда мой брак развалился, пошла работать в бюро. Решила, раз уж я от природы головорез и гроза мужчин, лучше обзавестись лицензией.

Она каким-то образом умудрилась пронести в машину банку с пивом и теперь открыла ее и поднесла к губам.

— Не знаю, Сончай, в какую минуту мы начинаем искать потерянный смысл. Но без смысла мы пропадем. Кто я такая? Откуда взялась? Куда держу путь? Черт его знает. Я не вынесла бы замужества — это выше моего терпения. Но вот любовник не на один уик-энд помог бы душевному равновесию. — Кимберли глотнула пива. — А так приходится мастурбировать. — В ее глазах застыла тоска. — Каждую ночь, будь она неладна. Может, приобрести резиновую куклу?

Самый лучший способ понять, что ты нашел Чайнатаун, — пересчитать магазины золотых изделий. Если не попадаются на каждом углу, велики шансы, что ты заблудился. Вывески — китайскими иероглифами и обязательно желтым на красном фоне, в витринах кричащее золото самых суперблестящих разновидностей. Многие из них формально даже не магазины, а что-то вроде складов с весами на прилавках и сигхами в тюрбанах и с помповыми ружьями на страже. Все немилосердно залито неоновым светом, отражающимся от бесконечных верениц золотых Будд, золотых драконов, золотых поясов, золотых ожерелий и браслетов. Другая индустрия — одежда: людные узкие проходы, где еще теснее от прилавков, с невероятным количеством разнообразных изделий из шелка и хлопка по удивительно низким ценам.

Агент ФБР, успевшая захмелеть от пива, схватила меня за руку, когда я попытался расплатиться с шофером.

— Пойми, я никогда не испытывала простых радостей. Более смутные, сложные чувства — да, но радостей — нет. И никто из моих друзей тоже. Мы в пять лет заразились психозом побеждать. А вот ты знаешь, что такое простые радости. Восторгаюсь. Ты сын шлюхи, сутенер, управляющий борделем, служишь в одной из самых коррумпированных в Азии полиций, но ты чист. А я, которая ни разу в жизни не нарушала закон, не лгала, не обманывала, не занималась сомнительными делишками, безнравственна. Двадцать четыре часа в сутки чувствую себя грязной. Кто-нибудь на планете, кроме меня, понимает значение этого? Материал, из которого вы сделаны, на пятьдесят процентов легче, чем наш. Почему?

— В нас нет первородного греха, — объяснил я, подавая шоферу сто бат. — Этого железного стержня в мозгу. Мы его просто не имеем.

Викорн поставил у склада пару ребят в штатском. Они узнали меня и пропустили в студию Ямми, где в белых одеждах с красной отделкой кружком сидели Марли и Эд-и-Джок и обсуждали войну в Ираке. Агент ФБР уставилась на Эда, и я ощутил в ней эротический трепет. Простите, я должен объяснить, кто такие Эд-и-Джок.

Они команда, знаменитая в бангкокской порноиндустрии, и неизменные исполнители ролей, если по сценарию требуется белое тело, призванное облечь в плоть убогий скелет сюжета. Эд — дикий самец ростом под два метра — просто великолепен: отлично развитые грудные мышцы, которые, если смазать их детским маслом «Джонсон беби» превосходно сияют в свете софитов; мощные бедра, способные увлечь львицу, красивый литой костяк, орлиный нос из тех, что при каждом выдохе извергают эротическое пламя, безжалостно соблазнительные голубые младенческие глаза, характерная ямочка на подбородке — настолько американская, что ее мог спроектировать лично Форд. (На самом деле Эд родом из района Слона и замка.[18]) Но на другой чаше кармических весов — убожество, а как еще это назовешь? Даже в возбужденном состоянии его член не может потягаться размерами с биг-маком и совершенно не похож на те славные члены, какие привыкла видеть за обедом по телевизору в Омахе какая-нибудь охочая до подобных картинок бабулька. Другими словами, требовалась коррекция с использованием волшебных технологий телеэкрана, всем штучкам которого мы с такой готовностью верим. И тут в игру вступает Джок. Он — низкорослый шотландец, бормочет без единой согласной, лыс, с огромным пивным животом, выросшим благодаря его героическим наскокам на солодовый напиток, почти без подбородка, с такими слюнявыми губами, что поцеловаться с ним не пожелаешь и врагу, но зато вооруженный — догадались чем? — огромным, послушным, словно надувная игрушка, членом.

Они — неразлучная пара и истинные профессионалы. Стоило нам появиться, как парочка принялась мерить взглядами Кимберли, словно кобылу на ярмарке. Видимо, ребята решили, что она пришла поработать. В данных обстоятельствах ошибка вполне простительная.