Джон Бэнвилл – Тайна Кристин Фоллс (страница 29)

— Голова кружится! — пожаловалась Клэр, села напротив Энди и, продолжая корчить кинозвезду, поправила прическу. В подмышках ее блузка потемнела от пота. Энди заявил, что хочет еще пива, а Клэр елейным голоском пролепетала, мол, на пиво налегать не следует, и храбро встретила его раздраженный взгляд. Секунду спустя она попросила принести бокал пунша, раз Энди уже поднялся. Едва он отошел от столика, она с придурковато-блаженной улыбкой уставилась на ребенка.

Энди чувствовал, что совершает ошибку, но, взяв напитки, направился к Клэр не сразу, а через столик Лэнигана. Тот сидел спиной к проходу, но живо развернулся и спросил: «Как дела, дружище?» Энди ответил, что все хорошо: он ведь не лез на рожон, а проявлял элементарную вежливость. Толстяк Кадди — Энди нежданно-негаданно вспомнил его имя — и телки следили за ним через стол, не без труда сдерживая ухмылку. По-женски пухлые губы Кадди дрожали от натуги.

— Эй, Кадди! — позвал Энди, еще пытаясь изобразить дружескую непосредственность. — Что-то смешное увидел? — Толстяк поднял брови, такие черные и густые, что казались нарисованными. — Спрашиваю, ты что-то смешное увидел?

Кадди буквально распирало от смеха, но ответить он не рискнул и посмотрел на Лэнигана, выручай, мол.

— Да успокойся ты, Стаффорд! — проговорил тот, негромко посмеиваясь. — Где твое рождественское настроение?

Одна из телок хихикнула, наклонилась к подруге и задела ее плечом. Эта телка была плотной, краснощекой, с крупными передними зубами, перепачканными помадой, а вторая — тощая испанка с рахитичной грудной клеткой и острой ключицей, торчащей из треугольного выреза блузки.

— Я вопрос задал, — процедил Энди, начисто игнорируя телок. — Вы видите здесь что-то смешное?

Сидящие за соседними столиками начали оборачиваться, все улыбались, думали, это розыгрыш. «Смотрите, Оди Мерфи[22]!» — прошептала какая-то девушка, другая подавила смешок.

— Слушай, Стаффорд, мне проблемы не нужны. — Судя по голосу, Лэниган занервничал. — Только не здесь и не сегодня.

«Тогда где и когда? — хотел спросить Энди, но кто-то положил ему руку на плечо, и он тотчас обернулся. За его спиной стояла Клэр и улыбалась.

— Милый, пунш совсем согреется, — проговорила она приторным голоском.

Энди не знал, что делать. Казалось, на него смотрит половина гостей. На миг Энди увидел себя их глазами — парень в белой рубашке, джинсах и ковбойских сапогах. В руке бокал с розовым пуншем, на виске бьется жилка. Лэниган повернулся к Клэр. «Забери отсюда свое сокровище!» — говорил его выразительный жест.

— Пойдем, милый! — шепнула она. — Пойдем!

Когда они сели за свой столик, колено Энди задергалось так, что стол ходуном заходил. Клэр делала вид, что все в порядке. Подперев щеку рукой, она смотрела на танцующих, подпевала и двигала плечами в такт музыке. Энди живо представил, как выхватывает у нее бокал, бьет его о стол и заталкивает «розочку» в нежное горло. Именно так он и сделал много лет назад, а сперва изрезал лицо первой красавице школы, которая засмеялась, когда он пригласил ее танцевать. Вот еще одна причина не возвращаться в Уилмингтон.

Сегодня настроение у Джоша Кроуфорда было почти радужным. Он любил наслаждаться плодами своих трудов, а от одного взгляда на подчиненных, веселящихся в Хрустальной галерее, сердце пело, как поет у тех, кто не понаслышке знаком с болью и горечью. Джош знал: праздников ему осталось немного, возможно, этот — последний. Казалось, в воздухе с каждым днем остается все меньше кислорода, и Джош вдыхал его судорожно, как водолаз, погружающийся под воду не с аквалангом, а с узенькой трубкой, наподобие стеклянных, которые он помнил еще по школе. Как же назывались те трубки? Джош забыл, ведь школьные годы давно канули в Лету. Джош понимал: конец близок, но относился к этому чуть ли не с юмором. Из-за застоя в легких он раздувался и синел, точно южноамериканская лягушка. Кожа на ногах, особенно на ступнях, стала тонкой, как презерватив, и Джош шутил с медсестрой, когда та стригла ему ногти: — осторожней, мол, с ножницами, милочка, проблемы не нужны ни вам, ни мне. Кто бы подумал, что предательство убегающих дней покажется таким забавным?

Джош легонько стукнул по подлокотнику инвалидного кресла — стоп, мол, нужна остановка. Медсестра, катившая коляску, склонилась над ним, и Джош с удовольствием вдохнул ее крахмальный запах. Ему казалось, примерно так пахла его давно умершая и почти забытая мать. Неудивительно, что его мысли занимало, главным образом, прошлое: будущего-то практически не было.

— Как называются штуковины, которыми пользуются химики? — хрипло спросил Джош. — Ну, тонкие стеклянные трубки, их пальцем прикрывают, чтобы ничего не вылилось — как они называются?

Во взгляде медсестры скрывались улыбка и недоверие: она явно ждала если не розыгрыша, то очередной шпильки.

— Стеклянные трубки? — переспросила она.

— Ну да! — быстро теряя терпение, Джош снова ударил по подлокотнику кресла. — Вы же медсестра, должны разбираться в таких вещах.

— К сожалению, я не в курсе. — Медсестра расправила плечи и покатила коляску дальше. Долго злиться на нее Джош не мог: те, кто давал ему отпор, невольно вызывали уважение. Хотя он подозревал, что медсестра скорее глупа, чем отважна: она явно не понимала, как опасен и мстителен ее хозяин. Или понимала и плевать на это хотела? Если господин не герой для своего лакея, может, инвалид-хозяин не бог для медсестры? Когда она только появилась в доме, Джош пообещал сто баксов, если она покажет ему груди. По пятьдесят зеленых за каждую! Сперва медсестра потрясенно молчала, потом расхохоталась. Уязвленный и неожиданно пристыженный, Джош едва выпутался, соврав, мол, такое испытание он устраивает всем женщинам, которых берет на службу, и она его прошла. Тогда он впервые увидел лукавую, насмешливую полуулыбку медсестры. «Разве я отказалась? Попросили бы вежливо, бесплатно бы все увидели». Только Джош ее больше не просил, ни вежливо, ни грубо, а она таких предложений больше не делала.

Увидев Джоша, танцующие на краю танцпола перестали дрыгаться в такт музыке и застыли в неловких позах: «Нарядились в пух и прах, а сами, как дети малые, за руки держатся», — с презрением подумал он. В отличие от медсестры, служащие «Кроуфорд транспорт» отлично знали, на какие поступки способен босс, если его спровоцировать, и какие уже совершил. Кто-то из женщин неуверенно захлопал, следом захлопал ее спутник, следом — другие незадачливые танцоры, и минутой позже зеркальный зал сотрясали аплодисменты. Их гром Джош ненавидел всей душой: перед глазами тотчас возникали пингвины. Или, стоп, такие звуки тюлени издают? Джош поднял руку в слабом подобии жеста а-ля папа римский, сперва поблагодарив стоящих справа, потом — слева. В тот момент Джош хотел одного — чтобы скорее прекратилось это безобразие, в которое влились и музыканты — вскочили на ноги и выдали жуткую какофонию в стиле «Салюта вождю»[23]. Наконец, подхалимы вдоволь нахлопались, музыканты сели, и Джош решил пожелать всем веселого Рождества. Разумеется, голос его подвел — Джош закашлялся, да так, что сложился пополам и едва не упал с коляски. Он дрожал, хрипел, судорожно глотал воздух, брызгал слизью на прикрывающий колени плед. Медсестра возилась с кислородным баллоном, прикрепленным между колесами коляски, когда на плечо Джоша легла рука, а мелодичный голос пропел:

— Дорогой, ты меня звал?

Высокая, стройная, с узкими плечами и тонкой талией, Роуз Кроуфорд была красива и отлично это знала. Прибавьте сюда грацию пантеры, огромные черные глаза и высокие скулы — поговаривали, что в ее жилах течет индийская кровь — и откровенно ироническое отношение к жизни и окружающим. Джош Кроуфорд любил хвастать, что Роуз — самое ценное его приобретение, и шутил, что обменял ее на картину Рембрандта (некоторые, впрочем, считали, что шутка недалека от истины). Роуз появилась в его жизни словно ниоткуда и сразу с бриллиантом на безымянном пальце, «огромным, как простата Джоша», съязвил кто-то из злопыхателей. Вообще-то у Джоша уже была жена (а до нее еще одна, только та давно умерла), но ее быстро отправили в элитный дом престарелых. Сейчас никто уже не помнил, как она выглядела: яркая красотка Роуз затмила ее без малейшего труда. Желчный старик и взбалмошная красавица — чем не сказка или притча! Люди видели, как Джош относится к молодой жене, и на минуту примирялись с тем, что не имеют ни его богатства, ни ее красоты.

Роуз чуть не вырвала дыхательную маску из рук медсестры и прижала к лицу Джоша. Шипение кислорода в резиновом шланге напоминало Роуз змеиное, поэтому она с едва уловимой нежностью звала мужа Старым Змеем. Сегодня, беспомощно скрючившийся в кресле, да еще с кислородной маской на лице, он больше смахивал на раненого лося. Незадачливые танцоры следили за ним с интересом и тревогой — он же для них кормилец-поилец, хоть и скуповатый — но под сверкающим черным взглядом Роуз мигом отворачивались.

Джош сорвал маску с лица и отшвырнул.

— Увези меня отсюда! — хрипло прорычал он. Джоша страшно злило, что подчиненные увидели его в таком состоянии. Медсестра тут же взялась за коляску, но Джош развернулся и показал ей кулак. — Не вы! — скривился он, и на его губах появилась белая пена. Роуз заставила себя улыбнуться медсестре и покатила коляску к арке, отделяющей галерею от дома. Джош царапал кожаные подлокотники и повторял какое-то слово, то ли «ветка», то ли «клетка». «Причем тут ветки и клетки?» — удивленно думала Роуз. Из отекших легких Джоша вырвался рокот, который Роуз опознала как смех. Когда он заговорил снова, Роуз пришлось наклониться к нему, совсем как полчаса назад — медсестре.