Джон Бэнвилл – Современная ирландская новелла (страница 28)

Судя по его лицу, он не склонен был думать, что дело в сырости.

— Разве вы не знаете, какие камины в этих домах? Забиты золой по самую трубу, и стоит поворошить угли, как они тут же гаснут. Как‑то утром я бросил в камин апельсиновую кожуру, а когда вернулся вечером, она лежала там, целая и невредимая.

— Но при чем тут дом? — возразила она.

Он не слушал ее.

— Когда я учился на первом курсе, у меня была берлога на Фицвильям — стрит. Там на перилах по всей лестнице были вырезаны буквы — знаете, как вырезают на деревьях. Но вот однажды сняли штору с лестничного окна, и я увидел, что вырезаны они не на самих перилах, а на толстом слое жира и грязи.

Она невольно рассмеялась, но тут же снова запротестовала.

— Но при чем же тут дом? Вы несправедливы. И кроме того, с домами не так, как с людьми, — с возрастом они вовсе не обязательно становятся уродливыми. Я знаю один старый дом за городом, в Лонгвуде…

Она замолчала, неожиданно увидев прямо перед собой, в земляном круге, вырезанном в асфальте, молодой платан; его потемневшие от копоти ветки были, как дождинками, усеяны зелеными почками.

— Смотрите, какое дерево! — воскликнула она. — А вы говорите Килдер! Разве там есть что‑нибудь похожее? А вы слышали, как поют дублинские птицы?

— Слышу иногда голодных воробьев где‑то на задворках моего дома.

— Ну, это деревенские жители — им лучше бы не улетать с насиженных мест. Нет, я имею в виду настоящих городских птиц, которые живут в плюще на стенах домов. Слышите?! — спросила она взволнованно, когда совсем рядом с ними птичка начала выводить свои предвечерние трели.

— Где она? — спросил он, всматриваясь в пожухлый серый плющ на кирпичной стене. Но тонкая пау тина плюща не шелохнулась, — казалось, поют сами кирпичи.

— Вот здесь я и живу, — остановившись, она положила руку на железные перила лестницы.

— Значит, в том самом доме, где живет птица, — сказал он галантно, но она заметила, каким неприязненным, критическим взглядом он окинул дом.

— Надеюсь, встретимся как‑нибудь в библиотеке, — добавил он неопределенно.

— Надеюсь, — отозвалась она так же неопределенно и обрадовалась, что ответ ее был заглушен тоненьким, но чистым, как ручеек, голоском, доносившимся из плюща.

Прошло больше недели, прежде чем они встретились в библиотеке. Когда он вошел, она уже сидела за столом. Заметив ее, он направился прямо к ней.

— Наверное, было очень невежливо с моей стороны говорить так про улицу, на которой вы живете. — Вид у него был огорченный.

— Я не обиделась.

— Правда? Я рад, — сказал он очень серьезно. — Понимаете, во мне сидит что‑то такое, что заставляет меня люто ненавидеть город, а стоит сойти с автобуса на проселочной дороге — и я уже совсем другой человек.

— Хорошо, что у вас есть возможность уезжать, — сказала она. На этот раз он вызывал больше сочувствия.

— Еще бы! Не знаю, что бы я делал, если б вдруг оказалось, что мне нельзя туда ездить. — В его голосе звучало настоящее отчаяние.

— А разве вам что‑нибудь может помешать?

— Да нет пока, — проговорил он с расстановкой и вдруг выпалил: — Просто для меня там все переменилось с тех пор, как умерла мама. — Какой‑то пожилой человек за столом впереди обернулся и недовольно посмотрел на них. — Мы мешаем. Потом договорим, — сказал он. — Может, когда библиотека закроется, пройдемся немного пешком?

— Если хотите, — тихо ответила она, не совсем понимая, можно ли это считать приглашением.

— Тогда я расскажу вам по пути домой, — сказал он.

Значит, все‑таки приглашение.

Когда прозвенел звонок, она решила, что он о ней забыл. Он вышел из зала, даже не взглянув в ее сторону, но, как и в прошлый раз, ждал ее на лестнице и тут же заговорил так, точно разговор был прерван на полуслове.

— Во всяком случае, все переменилось с тех пор, как брат женился. — Он вздохнул. — Моя невестка очень хорошо ко мне относится. Все время старается сделать мне приятное. Да и брат каждую пятницу вечером посылает кого‑нибудь из своих рабочих с моим велосипедом в Клейн, к автобусу. Но все равно все не так, как было при маме. Я там вроде бы лишний. И знаете, я стараюсь поменьше бывать дома — ухожу на весь день с ружьем в лес.

— А я уверена, что они рады, когда вы приезжаете, — сказала она и, взглянув на него, подумала: «Какой славный!»

Но он ее не слушал.

— Одно я знаю твердо, — решительно сказал он. — Если у них будет ребенок, я перестану туда ездить.

— Но вам‑то что? И хорошо ли это — желать, чтобы у них никогда не было детей, — сказала она, едва удерживаясь от смеха.

— Дело не в них. Дело ео мне. Я бы не мог заставить себя туда ездить, если бы такое повторилось. Прошлым летом у них что‑то случилось, — сказал он, понизив голос. — Мне не сказали что, но она несколько дней пролежала в постели. Это произошло во время каникул, я приехал домой на два месяца. И мне было ужасно неловко. Старался уходить на целый день, но рано или поздно приходилось возвращаться. И мне было страшно неуютно!

— У нее был выкидыш?

— По всей вероятности.

Она так и не поняла ззгляда, который он при этом бросил на нее.

— В доме было полно каких‑то женщин, — продолжал он, как ей казалось, уже не так напряженно. Может быть, он был благодарен ей за ее прямоту. — Они сновали вниз и вверх по лестнице и шушукались. Все это создавало дикую суету. Я вообще зарекусь жениться, если непременно должны быть вот такие истории.

На этот раз она не могла удержаться от смеха.

— Но почему непременно? Это ведь не так часто случается.

— Кто его знает, — сказал он уклончиво. — Кроме того, женщины смотрят на это иначе. Они прямо упиваются такими делами.

— Далеко не все, — запротестовала она. — Во всяком случае, не я.

— Вы, может быть, и нет, — согласился он. — Но вы и непохожи на других девушек. Я никогда не встречал таких, как вы. Кстати, вы в прошлый раз упомянули Лонгвуд, не помню в связи с чем. Это близко от того места, где я живу. Откуда вы его так хорошо знаете?

— Там мой дом, — ответила она. — Неподалеку, примерно в миле от Лонгвуда.

— Но вы сказали… Я думал… — Он запинался от смущения.

— Я тоже по пятницам езжу домой, — сказала она спокойно. — Как и вы. У меня на Лисон — стрит квартира. Я живу там только на неделе.

Он молча смотрел на нее.

— Я мог бы и сам догадаться, — наконец выговорил он.

Она рассмеялась.

— Благодарю вас. Надо полагать, это комплимент? — Они дошли до ее дома. — Ой, посмотрите на наше дерево! — воскликнула она.

Всего лишь неделя прошла с того времени, как они впервые увидели его: зеленые бутоны, словно дождевые капли, осыпавшие дерево, теперь были величиной с птенцов.

— Как будто птицы! — воскликнул он, словно читал ее мысли. — Кажется, хлопни в ладоши — они поднимутся и улетят.

Но если бы эти бутоны на самом деле были птицами, она ни за что не согласилась бы вспугнуть их. Ей хотелось продлить это мгновение, ничем, казалось, не примечательное, а вместе с ним — новое и хрупкое ощущение радости, которую оно принесло. Но пока она стояла так, затаив дыхание, волшебство ушло и, даже не глядя, она почувствовала, что внимание его чем‑то отвлечено.

— Извините, пожалуйста, — отрывисто сказал он. — Я забыл, что назначил на сегодняшний вечер встречу с одним человеком.

Она сразу поняла, что свидание — с девушкой, но внешность этой девушки ее поразила: высокая, почти с него ростом, лицо решительное, классически правильное. Девушка нетерпеливо ожидала его на той стороне улицы, потом так же нетерпеливо сбежала с тротуара и пошла через улицу ему навстречу. И тут она увидела ее глаза. Как их описать? Единственное определение, пришедшее ей в голову, не имело особого смысла, зато было точным: прицеливающийся взгляд. «Я могла бы и сама догадаться», — подумала она, не замечая, что те же самые слова он употребил недавно по отношению к ней. Вряд ли им доведется еще увидеться.

Однако в следующий понедельник, когда она пришла в библиотеку, он был там, но, как ей показалось, не заметил ее. Она села и попыталась сосредоточиться. Был ясный вечер, и по стеклянному куполу над головой, на фоне все еще освещенного солнцем синего неба, важно расхаживали голуби. Почти невозможно было заставить себя не смотреть на них. Матовое стекло смазывало их очертания, но розовые лапы чертили на нем четкие криптограммы. Один из голубей схватил розовой лапкой кусочек выкрошившегося кирпича или шпаклевки и бросил на стекло. Потом подобрал и снова выронил, и так еще и еще, и наконец стало очевидно, что этот стук не прекратится, покуда не стемнеет. Кто‑то захихикал, кто‑то нахмурился, и тут же Эндрю Гилл вскочил с места и подошел к ней.

— Из‑за этой несчастной птицы никак не могу сосредоточиться, — сказал он. — А вы? Может, уйдем?

«Ему хочется поговорить про девушку, — подумала она. — А я не хочу слушать». Но поднялась и вышла вместе с ним. Когда они остановились на лестничной площадке, она поспешила заговорить первой — может быть, чтобы не дать ему исповедаться.

— Как провели уикенд? — спросила она.

— Я не ездил домой.

«Девушка, так я и знала».

— Почему? — спросила она тихо.

— По семейным обстоятельствам, — сказал он так, словно она сама должна была угадать. — Выйдем на улицу, расскажу, — добавил он.

— А я думала, вы не ездили из‑за той девушки, помните — позавчера, — сказала она, прежде чем успела подумать, что выдает себя.