Джон Бэнвилл – Апрель в Испании (страница 9)

На данный момент Терри провернул всего полдюжины устранений. Каждое из них помнил так же, как первое. Одной из его мишеней стал шестнадцатилетний шкет, который обрюхатил дочь какого-то денежного мешка. Как он заверещал, когда увидал в руке у Терри ствол! «Пожалуйста, не надо, я сделаю всё что угодно…», а затем: бах! – прямо в левое ухо. Левый глаз у бедняги тогда выскочил из глазницы, полностью вывалился наружу и повис на щеке, болтаясь на конце окровавленной нитки.

Иногда Терри беспокоился о стволе. Он знал, что рано или поздно от пистолета придётся избавиться – к настоящему моменту полиция наверняка уже отследила его по всем шести работёнкам, которые он с ним провернул, хотя там и не могли знать, что это его пушка, поскольку даже не подозревали о существовании Тайса. Однако он полюбил эту блестящую смертоносную игрушку, полюбил то, как приклад с деревянными боковинами и крестообразной насечкой ложится в ладонь, а спусковой крючок, тонкий, словно рыболовный, с затаённым рвением прижимается к мягкой подушечке согнутого указательного пальца. Он не мог вынести мысли о том, что его погремушке суждено валяться среди помоев на дне мусорного бака или ржаветь в лилово-сером иле на дне Темзы. Когда настанет время и с ней придётся расстаться, он заберёт её с собой в Ирландию и достойно похоронит где-нибудь под камнем на солнечной лужайке или в ямке между корнями куста дрока на каком-нибудь безлюдном склоне холма высоко в горах Уиклоу. Во всяком случае, таковы были его намерения.

Люди, вероятно, назвали бы Терри бесчувственным чурбаном, раз уж он берётся за работу такого пошиба, но они оказались бы глубоко неправы. Чувств у него было выше крыши. Посмотрите, как судьба, которую предрекал он оружию, столько времени служившему его надёжной опорой и верным корешем, довела его чуть ли не до слёз. Он взвешивал пушку в руке, играл с нею, вращал патронник, прищурившись, смотрел вдоль ствола и с нежностью разглядывал гарцующего пони, выбитого на значке сбоку рамки. Казалось, что волына символизирует его самого – кургузого, немного низкорослого, но твёрдого, хладнокровного, смертоносного и неудержимого.

Слёзы наворачивались Терри на глаза и тем вечером, когда он застрелил Перси Антробуса и беззвучно спихнул его грузное, резиновое тело в тёмную, блестящую, маслянистую воду Лондонского Пула, в узкую щель между нависающей громадиной нефтяного танкера и скользкой боковиной причала. Он сожалел, что пришлось так сделать, искренне сожалел, но в конце концов этого было не избежать. Перси издевался над ним, не ставил его ни в грош и вообще слишком много раз доводил до ручки, и у Терри просто лопнуло терпение.

Возможность избавиться от старика раз и навсегда довольно удачно подвернулась сама собой – всё сложилось как нужно едва ли не стихийно. Перси должен был спуститься к причалу, чтобы увидеться там с капитаном какого-то грузового судна, прибывшего из Гонконга или, может, из Сайгона, Терри не обратил на эту деталь особого внимания. Что у него было за дело к капитану, Перси не сообщил, но встреча состоялась ночью, так что он прихватил Терри с собой для охраны. Как сказал мистер Антробус, этим узкоглазым никогда доверять нельзя.

Когда они добрались до пристани, над водой стелился туман, и повсюду было темно и тихо – прямо-таки сцена из фильма категории Б. Перси поднялся на борт, а Терри велел подождать на пирсе.

Некоторое время Терри ходил взад-вперёд, наблюдал за клубящимся призрачным туманом и ни о чём особо не думал. Было холодно, и он поднял воротник своего светло-серого пальто. В такие моменты он жалел, что не курит, так как это помогло бы хоть как-то убить время. Кроме того, сигарета дополнила бы образ Джимми Кэгни [6].

На самом деле он втайне воображал себя не столько Кэгни, сколько Ричардом Уидмарком [7], особенно в роли Гарри Фабиана в фильме «Ночь и город», который смотрел четыре раза и сходил бы на него снова, если бы его показали повторно. Фильм снимали в Лондоне, в местах, очень похожих на то, где он сейчас находился, коротая холодные минуты, пока Перси не вернётся, завершив то, чем он там занят на палубе с капитаном дальнего плавания. Конечно, Терри восхищался только внешним видом Уидмарка, а не ролью мелкого мошенника, которого тот играл. Гарри Фабиан был, конечно, ловким пронырой, но, в конце концов, у него не было вкуса. А если Терри чему-то и научился у Перси, так это важности хорошего вкуса.

Мистер Антробус провёл на корабле добрых полчаса, вернулся во взвинченном настроении и окрысился на Терри, когда тот спросил, что случилось. В тоне у старика чувствовался какой-то оттенок презрения, пренебрежения – он-то и заставил Терри выйти из себя. Впервые в жизни он понял, что именно означает фраза «красная пелена в глазах». Взгляд заволокло багровым туманом, словно опустилась колышущаяся занавеска в кинотеатре, и на секунду или две спереди сдавило грудь, так что он едва мог вдохнуть.

«Ладно, Перси, – подумал он, – ладно. Порадовались, и хватит».

Они шли вдоль пристани. Перси вдруг ускорил шаг и поспешил вперёд, словно предчувствуя то, что должно было произойти. Терри подождал, пока они не нырнули в низкий кирпичный туннель над узкоколейной железнодорожной линией, по которой ходили угольные вагонетки. Долго ещё будет он видеть эти кирпичи после того, как покинет Лондон, хотя там и было темно. Точно так же будет стоять у него в носу запах прогорклого воздуха и вонь застарелой мочи, а перед глазами мелькать слабые отблески фонарей на рельсах и манжеты провисших брюк Перси, волочащиеся по грязи, пока тот сутулой походкой семенит по туннелю, – и всё это вместе так же ясно, как сейчас.

Терри ускорил шаг и, нагнав Перси, выхватил пистолет, прижал ствол к его левой лопатке, к толстой ткани пальто, и дважды выстрелил – раз-два и готово. Он всегда восхищался, как плавно, как мгновенно срабатывает его пушечка.

Пальто заглушило звук выстрела, но он всё равно оказался очень громким и отразился от кирпичных стен, так что на секунду у Терри заложило уши. Перси развернулся и уставился на него с выражением изумления и возмущения. Терри подумал, что он как будто нанёс старику горькую обиду или пошутил «непростительно безвкусно, дорогой мой мальчик», как сказал бы Перси. Корабль где-то поблизости – возможно, то самое грузовое судно, на которое только что поднимался Перси, – загудел, да так громко, что Терри подпрыгнул и чуть было не рванул искать укрытие. Секунду или две Перси держался стоймя, покачиваясь на цыпочках и исполняя что-то вроде пируэта. Затем всё внутри него вдруг как будто посыпалось вниз, и он рухнул на скользкие булыжники, окончательно испустив дух.

Перси был мёртв – вероятно, он умер ещё до того, как ударился о землю, – и Терри даже не стал проверять пульс. В его сознании, вращаясь по кругу, как в кино, всплыл кадр с первой полосой газеты – а затем картинка замерла, и вперёд выскочила строка: «Жертва скончалась на месте». Но так ли это? Терри знал, что мгновенной смерти не существует – или не был Перси жив всё то время, которое потребовалось ему, чтобы развернуться и вылупить на Терри глаза, полные шока и негодования, пусть даже и с двумя пулями в тикалке? Сколько времени это займёт? Секунду? Больше? Когда вот-вот умрёшь, может, и одна-единственная секунда способна показаться вечностью?

Странно, подумал Терри: как так может быть, что вот человек здесь, жив-живёхонек, как и все вокруг, а через минуту – раз – и нету его нигде? Он не был склонен к такого рода нездоровым размышлениям, но вот именно тогда, под сводами этого туннеля, во тьме туманной ночи, ощутил благоговение пред таинством происхождения и неизбежного конца всего сущего. Умирая, Перси преподал Терри свой последний жизненный урок.

Нешуточной работёнкой оказалось подтащить на диво тяжёлый труп старика к краю причала и скормить его Темзе, вода которой в тот миг казалась густой и блестящей, как креозот. Терри поискал вокруг, нашёл несколько отдельно лежащих кирпичей да засунул их в карманы шикарного пальто Перси в качестве грузила. Сомнительно было, что это сработает – неужто хватит всего пары кирпичей? – так что через несколько дней старина Перси как пить дать всплывёт на поверхность. Такого-то кабана фиг загрузишь, подумал Терри и рассмеялся – не только Перси умел отпускать остроумные замечания!

Ну а если тело таки всплывёт, что тогда?

Медлить, чтобы узнать, что же тогда будет, Терри не стал. В ту же ночь он вернулся прямо на Фицрой-сквер и собрал манатки. С собой Терри мог увезти немногое, потому что взял за правило всегда путешествовать налегке.

Некоторое время он обшаривал квартиру в поисках наличных денег, но не разыскал ничего кроме принадлежавшей Перси коллекции непристойных фотографий. При взгляде на некоторые карточки волосы вставали дыбом даже у Терри, отнюдь не бывшего невинным младенцем, – никаких тёлок, одни только парни со здоровенными набалдашниками, исполняющие друг с другом самые невообразимые выкрутасы. За неплотно лежащим плинтусом на кухне было местечко, где он раньше прятал кое-что из своих пожитков, и теперь засунул снимки туда, сам не совсем понимая, зачем, – ну какое ему дело, если гаденькие секреты Перси попадут в лапы мусорам? – и забил доску на место кулаком. По всей квартире, понятно, остались его отпечатки, но это не имело значения: Терри гордился тем, что его ни разу не заметали, так что пальчиков его не имелось ни в одном досье.