Джон Бартон – История Библии. Где и как появились библейские тексты, зачем они были написаны и какую сыграли роль в мировой истории и культуре (страница 123)
Два Завета?
Как уже отмечалось, взаимосвязь двух Заветов ставит перед христианами замысловатые вопросы. Ветхий Завет подтверждается, но Новый Завет добавляет к нему такие элементы, которые меняют смысл ветхозаветных текстов в глазах читателей-христиан. Это часть более широкого вопроса о взаимосвязи того, во что верят христиане, с тем, во что верили иудеи до рождения Иисуса. Христианство в самой своей основе диалектично, в нем непрестанно царит конфликт между старым и новым, и символом этого конфликта, а также его ясным примером, становится связь христианской религии с Библией. Эта диалектика особенно остро проявляется в мышлении лютеран и в иных христианских кругах, попавших под влияние Лютера: в отличие от Кальвина и Цвингли, Лютер усматривал резкое различие между законом и евангельской вестью, и эту разницу олицетворял контраст между двумя Заветами, Ветхим и Новым. Если слишком усилить акцент на этом контрасте, то нам грозит переход к маркионитству (в котором часто подозревают лютеран), но если преуменьшить его важность, мы можем прийти к «законническому» христианству, в котором Новый Завет, как и Ветхий, будет восприниматься просто как хранилище законов, подлежащих к исполнению. (В этом порой, равно так же несправедливо, подозревают и католиков, и кальвинистов.) Удержать баланс невероятно сложно. Христианство притязает на то, что оно неразрывно связано с иудаизмом, исповедуемым до Иисуса, поклоняется тому же Богу, что и иудеи, и чтит Еврейскую Библию, но, кроме того, оно соприкасается с чем-то новым, с чем-то ранее неведомым, с чем-то, что явлено в мир людей тем же Богом Израилевым.
Таким образом, отношение Ветхого Завета к Новому лежит в самом сердце христианского богословия, но это не ясная доктрина, а скорее загадка, парадокс. Порой христиане говорят о ней такие вещи, которые кажутся непримиримыми – и порой они, вероятно, оказываются такими на самом деле. Христианские Символы веры гласят, что Бог «глаголал через пророков», и так подтверждается то, что Новый Завет по-прежнему важен; и все же в этих же символах акцент сделан на центральности Иисуса Христа как «единственного Сына Божьего», и это явно выходит за пределы всего, о чем говорили пророки. История того, как христиане использовали Ветхий Завет – это история попыток заставить текст говорить то, чего он не говорит, согласовать его с новыми идеями Нового Завета и последующего учения Церкви, – и совершались эти попытки с различной степенью мастерства. Никакое простое или недвусмысленное утверждение Ветхого Завета не воздает должное этому парадоксу.
Кроме того, мы отмечали и противоречие (или парадокс) в отношении христиан к ветхому и новому: оно выражалось в том, что христианское откровение, явленное во Христе, изначально мыслилось как значимое именно в своей новизне, по контрасту с тем, что знал Израиль прежде, но вскоре это откровение стало «традицией», и его начали почитать уже потому, что оно требовало такой почтительности. Конечно же, такое встречается и в иных сферах, но особенно – в религии, где новые движения сперва впечатляют своей новизной, но потом к ним обращаются уже потому, что они давние, а их позиции прочны. Стоит лишь вспомнить, скажем, движение францисканцев, волнительную новую форму, которая позже, в последующих поколениях, превратилась в традицию. На то, как соотносятся Ветхий и Новый Заветы в мышлении христиан, влияет и эта динамика. Тот же Маркион настолько проникся новизной христианских произведений (особенно посланий Павла), что просто упразднил Ветхий Завет и в глазах своих последователей лишил ветхозаветные тексты любого авторитета, в то время как другие пастыри делали акцент на неразрывной связи двух сводов мысли и писаний.
Вдохновение
В этой книге я не стал подробно останавливаться на вопросе богодухновенности Библии. Отчасти я решил поступить так потому, что прежде всего стремился объяснить, как возникла Библия, как ее понимали на протяжении веков и как мы можем воспринимать ее элементы сегодня. А кроме того, есть и другая причина: богодухновенный язык в самой Библии встречается гораздо реже, чем это предполагают. В Еврейской Библии порой говорится, что Бог вдохновлял тех или иных людей, в особенности пророков, и в том числе Моисея, но к самим книгам это не относится. Пятикнижие ни разу не притязает на то, будто Еврейская Библия была вдохновлена Богом – как и на то, будто ее написал Моисей. И книги Нового Завета равно так же не уверяют, будто они вдохновлены свыше. Главный пассаж, уместный в разговоре о вдохновенности текстов (в противопоставлении с вдохновением людей), взят из Второго послания к Тимофею (2 Тим 3:16–17, см. Вступление):
Все Писание богодухновенно и [или же: Все Писание, вдохновленное Богом, также… –
Здесь под словом «Писание», скорее всего, подразумевается Ветхий Завет – если, конечно, ко времени создания Второго послания к Тимофею еще не появился какой-либо новозаветный материал, о котором можно было рассказать (сравн.: 2 Пет 3:16, где послания апостола Павла, как кажется, названы священными текстами: «…как он говорит об этом и во всех посланиях, в которых есть нечто неудобовразумительное, что невежды и неутвержденные, к собственной своей погибели, превращают, как и прочие Писания»). Слово «богодухновенно» – если дословно, «навеяно дыханием Бога», – как кажется, подразумевает, что автором библейских книг является Бог, причем иных намеков в подобном духе нам больше нигде в Библии не встретить. В иудаизме был обычай воспринимать книги Еврейской Библии как дарованные духом Божьим, хотя о том, как именно это происходит, сказано немногое.
Но несмотря на то что в самой Библии отсылок к этому мало, христиане часто говорили, что она сотворена божественным вдохновением. В последний раз я видел этот термин совсем недавно, в небольшой книге, опубликованной в 2014 году католической Папской библейской комиссией. Называлась она «Вдохновенность и истинность Священного Писания: слово, исходящее от Бога и возглашающее о Боге ради спасения мира»[82]. Довод в этом документе приводится такой: Бог – окончательный творец Священного Писания, но все же авторы разных книг (а в некоторых случаях и создатели источников, из которых составлялись книги) – тоже его истинные творцы. Здесь дается отсылка к Dei Verbum[83], одному из документов Второго Ватиканского Собора (цитата из него уже приводилась во Вступлении), и приводятся такие слова: «Для составления же священных книг Бог избрал определенных людей, воспользовавшись их способностями и силами, чтобы при действии Его Самого в них и через них они письменно передали, как настоящие авторы, все то, и только то, что Он хотел» (Dei Verbum, III, 11.2–4). Соответственно, «вдохновение, – как говорят авторы упомянутой книги, – как деятельность Бога… напрямую касается людей, ставших авторами: именно они были лично вдохновлены. Но потом сочинения, написанные ими, тоже были названы вдохновенными». «Общее заключение» в книге выглядит так:
Если некто, с одной стороны, в полной мере осведомлен о том, что эти писания сочинялись людьми и что авторы оставили в своих произведениях оттиск их собственного литературного гения, то этот некто, с другой стороны, равно так же признаёт в них уникальное божественное свойство, различным образом подтвержденное священными текстами и по-разному объясняемое богословами на протяжении истории [7].
Поражает фраза, в которой авторы уверяют: «Типичный пример подобного – Евангелие от Иоанна, где каждое слово, как говорят, являет собой стиль Иоанна и в то же время верно передает то, что говорил Иисус» [8]. Как, ради всего святого, может каждое слово сделать и то и другое? (И вот эта неловкая ремарка «как говорят, являет собой»… Неужели Комиссия решила дистанцироваться от утверждения?)
Это становится примером второго парадокса: того, сколь трудно поддержать возвышенную доктрину вдохновенности священных текстов, если некто также осведомлен о том, что Библия – это в основе своей документ, созданный людьми. Авторы «Вдохновения и истинности» не хотят сказать, будто Бог просто захватил власть над авторами, подавил их и велел им, словно простым писцам, фиксировать под диктовку Его собственные слова. Кстати, были и такие теории: в XVII веке богослов-лютеранин Иоганн Андреас Квенштедт (1617–1688) утверждал, что авторы библейских текстов представляли собой «лишь перо и чернильницу», – все слова диктовал им Бог:
Дух Святой не только вдохновлял пророков и апостолов, внушая им и содержание, и смысл, заключенный в Писании, или же значение слов, чтобы они могли по собственной свободной воле облекать эти мысли и выражать их в своем стиле и своими словами – но поистине Дух Святой добавлял, вдохновлял и диктовал и сами слова, и все до единого термины [9].
Переводчики Библии короля Якова приняли похожую теорию. Сказав о Священном Писании как об «источнике чистейшей воды, текущем в жизнь вечную», они продолжают:
И в чем же чудо? В том, что источник сей происходит с небес, не с земли; творец его Бог, не человек; сочинитель его Дух Святой, не ум Апостолов или Пророков; писцы же те, кто освящен был от утробы матери и облечен главной частью Духа Божьего [10].