Джон Бакен – Тридцать девять ступеней (страница 3)

– Прекрати шуметь, Паддок, – сказал я. – Там друг мой спит, капитан… капитан… – (я напрочь забыл имя) – В общем, отдыхает. Приготовь завтрак на двоих, а потом зайди ко мне.

Я сочинил Паддоку целую байку о том, что мой друг – важная шишка с измотанными нервами после перенапряжения – нуждается в полном покое и тишине. Никто не должен знать о его присутствии, иначе его засыплют письмами из Индийского ведомства и от самого премьер-министра, и весь отдых пойдет насмарку.

Надо отдать должное Скуддеру, этот человек великолепно сыграл свою роль за завтраком. Он посмотрел на Паддока через монокль, прямо как настоящий британский офицер, расспросил о бурской войне и заговорил со мной о куче вымышленных знакомых. Паддок, который и меня-то не звал «сэр», к нему так и прикипел этим обращением, будто от этого зависела его жизнь.

Я оставил Скуддера с газетой и коробкой сигар, а сам уехал в центр города до обеда. Когда вернулся, лифтер встретил меня с важным видом.

– Неприятная история тут с утра, сэр. Джентльмен из пятнадцатой квартиры застрелился. Его только что увезли в морг. Полиция сейчас там.

Я поднялся в эту квартиру и увидел двух полисменов и инспектора, занятых осмотром. Позадавал пару глупых вопросов, и меня довольно быстро выпроводили. Тогда я нашел слугу, который обслуживал Скуддера, и расспросил его, но понял, что тот ничего не заподозрил. Жалкий был субъект, с лицом как у могильщика, но полкроны его заметно утешили.

На следующий день я пошел на допрос присяжных. Представитель одного издательского дома дал показания, что покойный предлагал ему сделки по поставке древесной массы и, по его мнению, был агентом американской фирмы. Присяжные вынесли вердикт: самоубийство в состоянии душевного расстройства. Личные вещи передали в американское консульство.

Я подробно рассказал обо всем Скуддеру, и он был чрезвычайно заинтересован. Сказал, что с удовольствием сам бы сходил на это слушание, мол, это, наверное, почти как читать собственный некролог.

Первые два дня, что он провел у меня в курительной комнате, и был удивительно спокоен. Читал, курил и много записывал в блокнот. По вечерам мы играли в шахматы – и Скуддер каждый раз меня обыгрывал. Думаю, он восстанавливал нервы после тяжелого напряжения. Но на третий день мой гость начал заметно нервничать. Он составил календарь с днями до пятнадцатого июня и вычеркивал каждый день красным карандашом, оставляя в строчках пометки. Я нередко заставал его в задумчивости, с остекленевшими глазами. После таких периодов молчания Скуддер часто становился подавленным. Постепенно в нем снова нарастала тревога. Он прислушивался к каждому шороху и постоянно интересовался, можно ли доверять Паддоку. Иногда Скуддер раздражался по пустякам, а потом извинялся. Я не обижался – понимал, с какой задачей он столкнулся. Больше всего его тревожила не собственная безопасность, а успех задуманного плана. Маленький человек, но словно сделан из стали, без тени слабости. Однажды вечером он стал особенно серьезен.

– Послушайте, Хэнней, – сказал Скуддер, – думаю, мне стоит посвятить вас в дело поглубже. Мне бы не хотелось уйти, не оставив после себя никого, кто смог бы продолжить борьбу.

И он начал рассказывать мне в деталях то, что раньше только упоминал вскользь.

Честно говоря, я слушал его не слишком внимательно. Меня куда больше интересовали его собственные приключения, чем вся эта большая политика. Я считал, что Каралидес и его дела – это не мое, пусть он сам с этим разбирается. Так что многое из сказанного вылетело у меня из головы. Помню только, что Скуддер очень четко дал понять: настоящая угроза Каралидесу возникнет только после его прибытия в Лондон, и исходит она с самых высоких кругов, где никто и в мыслях не допустит подозрения. Он назвал имя женщины, Юлия Чехеньи, как-то связанной с этой опасностью. Похоже, она должна была сыграть роль приманки, чтобы увести Каралидеса из-под охраны.

Скуддер говорил также о некоем «Черном Камне» и о шепелявом мужчине, а еще очень подробно описал одного человека, которого ни разу не упомянул без дрожи – старик с молодым голосом, умевший прикрывать глаза, как ястреб прячет взгляд. Он много говорил о смерти. Его до боли тревожил успех всей этой операции, но за свою жизнь этот человек, похоже, нисколько не держался.

– Думаю, это как заснуть, когда ты совсем вымотался, а проснуться и почувствовать летнее утро, запах скошенного сена, врывающийся в окно… Раньше я часто благодарил бога за такие рассветы, там, откуда я родом, в зеленых равнинах Кентукки. И, думаю, поблагодарю его снова, когда проснусь по ту сторону.

На следующий день он был гораздо бодрее и почти весь день читал биографию Стоунволла Джексона. Я пошел ужинать с горным инженером, с которым у меня были дела, и вернулся около половины одиннадцатого, как раз вовремя для нашей обычной шахматной партии перед сном. Помню, у меня в зубах была сигара, когда я толкнул дверь в курительную. Свет не горел, что показалось мне странным. Я подумал, не лег ли Скуддер пораньше. Я щелкнул выключателем, но в комнате никого не оказалось. И тогда я увидел нечто в дальнем углу, от чего выронил сигару и весь похолодел.

Мой гость лежал на спине, раскинув руки. Из груди у него торчал длинный нож, вонзенный так глубоко, что пригвоздил его тело к полу.

Глава 2. Молочник отправляется в путь

Я сел в кресло и почувствовал сильную тошноту. Это продолжалось минут пять, а затем меня охватил ужас. Вид бледного застывшего лица на полу был выше моих сил, и я, собравшись с духом, накинул на него скатерть. Потом кое-как добравшись до буфета, нашел бренди и сделал несколько глотков. Мне уже доводилось видеть, как умирают люди. Да что там, я сам убивал во время войны с матебеле, но эта хладнокровная расправа у меня дома была чем-то совсем иным. Тем не менее взяв себя в руки, посмотрел на часы – было половина одиннадцатого.

Вдруг меня осенила мысль, и я принялся тщательно обыскивать квартиру. Там никого не оказалось, и каких-либо следов постороннего тоже. Задернув ставни, запер окна и закрыл дверь на цепочку. К этому моменту ко мне стал возвращаться рассудок, и я начал снова мыслить ясно. Мне понадобился примерно час, чтобы все обдумать не торопясь. Если только убийца не вернется, до шести утра у меня было время на раздумья.

Мое положение было хуже некуда – это ясно. Все прежние сомнения в достоверности слов Скуддера рассеялись без следа. Подтверждение его слов лежало прямо у меня под скатертью. Люди, которые подозревали, что он что-то знает, нашли его и самым надежным способом заставили замолчать. Да, но ведь он провел у меня в квартире четыре дня, и его враги, скорее всего, решили, что он успел рассказать мне свою историю. Значит, следующим буду я. Может быть, этой ночью, может быть завтра, но это было уже предрешено.

И тут мне пришла в голову еще одна идея. А что, если сейчас выйду и вызову полицию? Или просто лягу спать, а утром Пэддок обнаружит тело и вызовет ее сам. Какую историю я им расскажу про Скуддера? Я соврал Пэддоку насчет него, и теперь вся ситуация выглядела крайне подозрительно. Если выложу полиции все, что он мне рассказал, они просто рассмеются. Вероятность была тысячекратная, что обвинят в убийстве именно меня, и улик хватит, чтобы отправить на виселицу. В Англии я почти никого не знал, не было и настоящих друзей, которые могли бы поручиться за меня. Может, именно на это и рассчитывали наши тайные враги. Они были достаточно умны, чтобы использовать все, а тюрьма в Англии ничем не хуже ножа в спину, если их целью было устранить меня до пятнадцатого июня.

Кроме того, даже если бы мне поверили, я бы все равно сыграл им на руку. Тогда Каролидес остался бы дома, а этого-то они и добивались. Странное дело: вид мертвого Скуддера почему-то заставил меня поверить в его версию до глубины души. Он погиб, но доверил мне свою тайну, и теперь я был в какой-то степени обязан довести его дело до конца. Может, это покажется нелепым, ведь мне угрожала смерть, но я именно так и думал. Я не смелее других, но терпеть не могу, когда достойного человека убивают, и если в моих силах продолжить эту игру за Скуддера, то эта длинная рукоятка ножа не будет означать конец его истории.

Мне понадобился час или два, чтобы все это обдумать, и к тому времени я принял решение. Надо исчезнуть. Исчезнуть как можно надежнее – и оставаться в тени до конца второй недели июня. А затем найти способ выйти на правительство и рассказать все, что знал от Скуддера. Хотел бы я, чтобы он рассказал мне больше, и чтобы я внимательнее его слушал. Все, что у меня было – это лишь голые факты. Даже если переживу все остальные опасности, велика вероятность, что мне в итоге не поверят. Но выбора у меня не было. Я должен был рискнуть и надеяться, что произойдет что-то, что подтвердит мои слова в глазах властей.

Моей первой задачей было просто продержаться следующие три недели. Сегодня двадцать четвертое мая, а это значит, что двадцать дней мне необходимо провести в укрытии, прежде чем я смогу попытаться выйти на тех, у кого есть власть что-то изменить. Я предполагал, что меня будут искать две стороны – враги Скуддера, чтобы устранить, и полиция, которая захочет обвинить меня в его убийстве. Предстояла веселая погоня, и странным образом эта мысль даже утешала. Я так долго бездействовал, что теперь любая возможность что-то предпринять казалась мне благом. Когда я сидел один с телом и уповал на судьбу, то чувствовал себя не лучше раздавленного червя. Но если уж спасение моей шеи зависело от моей собственной сообразительности – я был готов смотреть на это с оптимизмом.