Джон Бакен – Охотничья башня (страница 11)
Диксон остановился. Звуки незнакомой песни подействовали на него словно порыв свежего ветерка, разом унеся прочь всю его грусть и подавленность. Дом больше не выглядел могильным памятником. Диксон увидел, что двое мужчин прервали свой обход, поспешили назад, снова обменялись парой слов и почти побежали, словно испугавшись музыки. Потом Диксон посмотрел на своего спутника…
Херитидж стоял на одном колене и внимал песне, лицо его выражало явное восхищение. Двигаясь словно во сне, он поднялся на ноги и, казалось, собрался отправиться прямиком к дому. Диксон схватил его за рукав и потащил в кусты; поэт не сопротивлялся, следуя за ним будто сомнамбула. Они пробились сквозь кустарник, пересекли травяную аллею и спустились по склону холма к берегу ручья.
Тут Диксон впервые заметил, что лицо Херитиджа стало совершенно белым, а на висках его выступил пот. Его спутник лег на живот и, словно собака, принялся пить воду прямо из ручья. Потом он поднял на мистера Макканна взгляд, полный безумия.
— Я возвращаюсь, — выдохнул он. — Это голос той девушки, которую я встретил в Риме, и она поет ту же самую песню!
ДУГАЛ
— Вы не сделаете ничего подобного. Мы идем домой. Нас ждут к ужину не позже девяти пятнадцати, — сказал Диксон.
— Нет, я возвращаюсь туда.
Херитидж явно сошел с ума, и его не следовало раздражать. Справиться с ним было можно, только потакая ему во всем.
— Я предлагаю подождать с этим до утра. Уже почти стемнело, а там бродят дозором эти два уродливых типа. А утром мы придумаем, как лучше попасть туда.
Казалось, Херитидж прислушался к его словам. Он позволил отвести себя по уже темным склонам к воротам, за которыми начиналась дорога в деревню. Но ступал он неуверенно, словно бы голова его была занята напряженными размышлениями. Только один раз он нарушил молчание:
— Ты ведь тоже слышал пение?
Диксону не хотелось его обманывать.
— Кое-что слышал, — признался он.
— Но это же был женский голос, правда?
— Звучало похоже, — согласился Диксон. — Но, возможно, это была чайка.
— Возможно, что ты идиот, — довольно грубо ответил Поэт.
Возвращение в деревню было унылым и не шло ни в какое сравнение с энергичностью начала их экскурсии. В душе Диксона царил хаос из чувств, причем все они были неприятного свойства. Он столкнулся с чем-то таким, что с первой секунды возненавидел слепо и яростно, но проблема заключалась в том, что он не мог понять, чем именно вызвана эта ненависть. Ведь не мог же на него так подействовать один только вид уродливого дома, запущенного сада или парочки недоброжелательных слуг? Нет, подобная мысль была абсурдна. Но факт оставался фактом: желая попасть в Аркадию, он оказался в местности, которая наполнила его безотчетным страхом и желанием сбежать оттуда. Никогда за все прошедшие годы он не ощущал этой глупой, почти детской паники, лишающей окружающий мир красок, а его самого воли к жизни. Он попробовал найти в случившемся юмористическую сторону, но потерпел неудачу. Один взгляд на Херитиджа, ковыляющего рядом с ним с видом помешанного, убедил Диксона, что ситуация, в которую они попали, была вовсе не смешной. Какая-то злобная эманация, исходящая из того адского местечка, свела Поэта с ума. А тут еще этот голос и пение! «Чайка!» — сказал он себе. Диксон подумал, что голос больше подходил соловью — птице, которую он никогда не видел вживую.
Миссис Морран уже зажгла лампу и развела огонь в очаге на своей миленькой кухне. Ее уютный вид вернул Диксону толику его обычной невозмутимости, и к своему удивлению он обнаружил у себя даже какой-никакой аппетит. На ужин было свежее молоко, густое от сливок, и остатки сладостей, которые подавали за чаем, дополненные благородного вида холодцом, который хозяйка величала «головой в горшке». Миссис Морран не мешала их ужину, хлопоча по хозяйству за занавеской в задней части кухни. Херитидж выпил стакан молока, но к еде даже не прикоснулся.
— Четыре часа назад я называл это местечко райским, — глухо сказал он, глядя на столешницу. — Так оно и есть, но теперь мне кажется, что и ад здесь где-то неподалеку. За этой парковой стеной творится что-то дьявольское, и я намерен докопаться до сути.
— Ой, это все ерунда, нонсенс! — с притворной веселостью отозвался Диксон. — Завтра мы с тобой отправимся в Ошенлохан. Нам нет дела до старых уродливых домов и их разбойников-сторожей.
— Завтра я пойду в поместье. Если не хочешь идти со мной, то не ходи, но отговаривать меня не пытайся. Я принял решение.
Херитидж отодвинул стаканы и освободил на столе местечко для карты.
— Сначала требуется прояснить топографию, как перед битвой. Смотри, Канкан, дорога мимо гостиницы, по которой мы дважды прошли сегодня вечером, идет с юга на север. Один ее конец упирается в речку Лэйвер, а другой оканчивается у Южной сторожки. За стеной мы имеем заросли бука и ясеня, затем на запад — своего рода парк, а за ним — лужайка у дома. Слева и справа заросли пересекают две аллеи. За домом со стороны моря находятся конюшни и что-то похожее на обнесенный стеной садик, а дальше идет открытое пространство, на котором обозначены только голубятня и руины крепости Хантингтауэр. И дальше — совсем ничего до самого обрыва к морю. Ты понимаешь? Судя по карте, до скального мыса можно добраться вдоль речки Лэйвер, поскольку весь берег там изрезан оврагами. Но посмотри на другую сторону, где речка Гарпл. Она течет по дну большой расщелины, и в конце ее имеется даже что-то вроде пристани. Это означает, что там довольно глубоко. Здание поместья стоит ближе к речке Гарпл. У тебя есть вопросы? Мы не сможем отправиться на разведку, если у нас в голове не будет точного представления о рельефе местности.
Диксон хотел сказать, что не собирается отправляться ни на какую разведку, но в этот момент из-за занавески послышался шум — миссис Морран кого-то громко отчитывала:
— Эй, парень, да ты больной, что ли?! Эй, па-а-арень! (крещендо) Не гваздай мне грязными ногами крыльцо! Хочешь украсть мои лепешки?! Я тебе с утра сказала, что ты их не получишь — сначала уплати за вчерашние! Ах ты, воришка голодный! Кабы я могла сыскать в нашей глуши полисмена, я бы тебя в тюрьму сдала! Что ты там талдычишь? Что ты не за едой приперся?! Ах, ты хочешь перекинуться словом с жентельменами, что у меня квартируют? Старый тебе якобы знаком? Ну, я-то думаю, что это наглая ложь, но пусть жентельмены уж сами решают.
Миссис Морран, несколько театрально взмахнув посудным полотенцем, отдернула занавеску и вытолкнула на середину кухни довольно необычного персонажа. Это был чумазый мальчишка лет пятнадцати (если судить по его лицу), но такой низкорослый, что по фигуре ему трудно было дать больше двенадцати. Под огненно-рыжими волосами, торчащими, словно пучки соломы, имелось бледное веснушчатое лицо, на котором резко выделялись угрюмые серо-зеленые глаза, а курносый нос был уравновешен широким ртом со щербатыми зубами. Но каким бы примечательным ни было его лицо, одежда паренька была еще более странной. На голове красовалась обычная бойскаутская шляпа, но чересчур мальчишке большая, отчего она сползала на его красные уши. Грудь прикрывала древняя рубашка цвета хаки, когда-то, очевидно, принадлежавшая взрослому солдату; просторные рукава ее были закатаны до плеч и подвязаны веревочкой, открывая пару тощих рук. Среднюю часть фигуры мальчишки прикрывал самодельный шотландский килт, сделанный, вероятно, из старой скатерти, поскольку смелый его узор по цвету не принадлежал ни к одному известному клановому тартану. Скатерть была подвязана широким ремнем, за который был заткнут обломанный на конце нож-тесак, а шею сорванца украшали завязанные узлом обрывки большого шелкового платка. Ноги паренька были босыми, синими, поцарапанными и очень грязными, а пальцы на ногах имели тот особый цепкий вид, который присущ обезьянам и уличным мальчишкам, не пользующимся обувью ни зимой, ни летом. В руке новоприбывший держал длинную ясеневую палку, очевидно, вырубленную совсем недавно из какой-нибудь молодой поросли.
Такой вот мрачный персонаж, набычившись, стоял перед двумя джентльменами посреди кухни миссис Морран. Глядя на него, Диксон вспомнил Мирнс-стрит и парад самозваных «бойскаутов», маршировавших под грохот привязанных к их палкам консервных жестянок. Перед ним стоял Дугал, вождь «Крепких Орешков». Диксон вспомнил о благотворителе Макинтоше и своем собственном денежном пожертвовании в размере десяти фунтов в фонд будущего бойскаутского лагеря. Ему было радостно встретить здесь знакомого паренька, поскольку среди неприятных дел, которые ему, похоже, скоро предстояли, он являлся утешительным напоминанием о домашнем покое.
— Рад видеть тебя, Дугал, — с улыбкой сказал мистер Макканн. — Как твои дела? Ты действительно совершаешь каждый день по одному доброму делу, как собирался?
Лицо атамана разбойников потемнело.
— Добрые дела! — с горечью в голосе повторил он. — Я те честно скажу, мистер, я измотался уже весь за этими добрыми делами! Старый Макинтош божился, что устроит нам шикарные каникулы! Каникулы! Дерьмо, а не каникулы! Это мне в субботу вечером на пустыре каникулы — сплошная драчка, одна за другой!
Никакое сочетание букв не в состоянии воспроизвести на письме выговор и акцент Дугала, поэтому я даже не буду пытаться это сделать. В нем сквозили ирландские нотки, было что-то от мюзик-холла, а также странные вариации наречия южного Глазго. Гласные буквы давались ему хорошо, но вот согласные, особенно буква