Джон Бакен – Клуб «Непокорные» (страница 12)

– Слышь, друг! – закричал я. – А не скажешь ли, сколько овец ты потерял, когда мы были на прошлой ярмарке в Босуэлле?

Похоже, я попал в самую точку, потому что толпа взревела, а его друзья, похлопав старика по спине, проорали:

– Отлично! Ловко он тебя уделал, Тэм!

Мое триумфальное шествие закончилось на Аллер Грин, где должно было состояться представление. Большой участок земли был со всех сторон отгорожен частоколом, покрытым брезентом. Толпа детей замерла у ворот. Большая часть нашего циркового хозяйства въехала на участок. Площадку для цирковой арены уже разметили, и ярусы деревянных сидений были сколочены между собой. Поставили большой шатер, в котором должен был разместиться зверинец, несколько шатров поменьше находились в процессе возведения. Я заметил, что члены труппы с любопытством глазеют на меня, а затем появился мистер Макгоуэн и представил меня.

– Это мистер Браун, мой друг, – сказал он. – Он заменит Джо Джеппа на один вечер. – После этого, повернувшись ко мне, он заметил: – Мне было слышно, с какой помпой вы прошлись по Хай-стрит. Отлично поработали! У вас огромный природный талант к этой профессии.

После этих слов вся труппа как один выказала мне свое дружелюбие, и затем мы всей компанией перекусили в одном из шатров – хлеб, сыр и бутылочное пиво.

Первое, что я сделал, это связал одежду Брамби, которую мистер Макгоуэн обещал отослать обратно в Крейгидин, когда путь туда будет свободен. Затем я заплатил маленькому мальчику, поручив ему отнести на почту телеграмму для Арчи в Ларристейн. В ней я сообщил, что меня задержали и я надеюсь вернуться на следующий день. После этого я снял пальто и принялся работать вовсю. Было почти шесть часов, прежде чем мы привели все в порядок, представление началось в семь, так что все мы несколько подустали, когда сели пить чай.

– Тяжкая у артиста работа! – заметил старый Макгоуэн.

Никогда прежде не встречал я компании более странной, более дружелюбной и простодушной, потому что владелец, казалось, с самого начала поставил перед собой цель собрать у себя оригиналов, большинство из которых служило у него долгие годы. Зверинцем руководил бывший моряк, который замечательно обращался со зверями; от него редко можно было услышать лишнее слово, он лишь ухмылялся и насвистывал сквозь сломанные зубы. Клоун – он сказал, что его зовут Сэммл Дрип и что родом он из Пейсли, – был очень толст и не нуждался в накладном валике для смягчения ударов. Дублинский Дэви, мой заместитель, был невысокий ирландец; он служил конюхом и прихрамывал, потому что когда-то нес службу в полку дублинских стрелков, расквартированном в Галлиполи. У клоуна была жена, которая занималась продовольственным снабжением, когда не была занята на арене в качестве Зенобии, Гордости Сахары. Затем были сестры Видо, молодая супружеская пара с двумя детьми, и жена человека, игравшего на кларнете; на афише о ней было написано «Элиза-наездница». Я осмотрел лошадей, то были обыкновенные худощавые цирковые пони с широкими спинами. Позднее я обнаружил, что они были столь хорошо натренированы, и, смею предположить, свои повороты они могли бы проделать даже в темноте.

В четверть седьмого мы зажгли нафтовые факелы, и наш оркестр заиграл. Макгоуэн велел мне влезть в одежду Джеппа, и я с большой неохотой подчинился ему, потому что предпочел бы то, что надеваю по утрам. Я обнаружил, что там были только пальто и жилет, так как мне разрешили оставить высокие сапоги с отворотами и шнурки. Рубашка, к счастью, была чистой, но у меня был солитер с фальшивым бриллиантом размером с шиллинг, а покрой пиджака счел бы устаревшим любой уважающий себя официант Сохо. Также у меня были алый шелковый носовой платок – я засунул его в грудной карман, – пара грязных белых лайковых перчаток и огромный хлыст.

Зверинец был открыт, но в тот вечер главной достопримечательностью был цирк, и без ложной скромности могу сказать, что лучшим украшением цирка был я. Во время одного из антрактов Макгоуэн настойчиво протянул мне руку, крепко пожал ее и сказал, что все, чем я занимался до этого, ерунда, что истинная моя профессия – балаганщик, шоумен. Полагаю, я тогда превзошел самого себя и уловил то, что можно было бы назвать духом дела. Мы устроили обычные гонки Дика Тюрпина в Йорк[37] и побег Дакоты Дан (одной из сестер Видо) от Краснокожих Индейцев (при этом другие, Видо, Зенобия и Элиза, красовались кучами перьев на головах). Наездница скакала, Видо прыгали через обручи, а я все это время выдавал свою скороговорку и извергал все самые гадкие словеса и выражения, какие приходили на память.

Клоун был великолепен. У него был акцент уроженца Пейсли, но он гордился тем, что говорил на аристократическом английском. Он часто подшучивал над Зенобией из-за ее «жизни в пустыне». Один случай мне запомнился. Зенобия заговорила о бюльбюле, что по-арабски означает «соловей», и как бы между прочим спросила, видел ли он когда-нибудь «буль-буля», намекая на обыкновенного быка (все мы знаем, что прозвище англичанина Джон Буль, то есть Джон-Бык). Он, не моргнув глазом, сказал, что видел и полагает, что то был самец «ку-ку». При этом клоун выразительно повертел пальцем у виска, что означало, что он имеет в виду обыкновенного психа. Когда ему удавалось задеть мою персону, он был наверху блаженства. Сроду не встречал я парня, который мог бы так ловко ответить словом на слово, или, как говорят в народе, отбрехаться. Время от времени он называл меня «вашей светлостью» и, обращаясь к почтеннейшей публике, выражал надежду, что она простит мне мой небрежный вид, заметив, что мою корону еще не вернули из чистки.

В общем, все прошло как по маслу от начала до конца. Когда старый Макгоуэн, облачившись в белый жилет, произнес под занавес речь и рассказал о следующих представлениях, на него обрушился вал аплодисментов. После этого нужно было привести помещение в порядок. Начались обычные препирательства с расслабленными пьяницами, коим занадобилась дополнительная развлекуха. Один из них вывалился на арену и попытался втравить меня в скандал. Это был здоровенный неотесанный парень, рыжеволосый, с маленькими глазками, похожий на зазывалу из букмекерской конторы. Он приблизил свою поганую физиономию к моему лицу и заорал:

– Я прекрасно знаю, кто ты! Я видел тебя в Ланерике в последний раз… Ты сказал, что твоя кликуха Джентльмен Джорди, и умотылял с моими денежками. Клянусь Богом, я их вытрясу из тебя. Паскуда!

Я сказал ему, что он гавкает не по тому адресу, что я не букмекер и в Ланерике даже близко не бывал, но никакие уговоры на парня не действовали. В конце концов Дэви и мне пришлось вышвырнуть его из цирка, меж тем как он, богохульствуя, как последний землекоп, клялся, что вернется сюда со своими корешами, чтобы прикончить меня.

В тот вечер мы сели ужинать довольнехоньки. Сборы от представления были хорошими, зверинец также пользовался успехом, и всяк из нас чувствовал себя на подъеме. Макгоуэн – к нему я испытывал глубокую привязанность – лучезарно улыбнулся нам и извлек на свет божий пару бутылок черного пива, чтобы выпить за здоровье колоссального черкесского цирка. Старик был в ударе! Он не давал мне спать допоздна – я по-прежнему ночевал с ним в одном фургоне, – излагая свою жизненную философию. Казалось, ему нужно было служить церкви, но он был слишком жизнерадостным человеком, чтобы вещать с унылой кафедры. Он был прирожденным бродягой, любил почти каждый день просыпаться в новом месте, любил странный свой наряд и не видел во всем этом ничего, кроме комедии, что длится без конца и края.

– Тридцать три года путешествую я по стране, – сказал он, – и все это время я занимаюсь общественной благотворительностью, мистер Браун. Я раскрасил бесцветную жизнь многих людей, я стал счастливой находкой для детей. В моих представлениях нет грубости, они чисты, как родниковая вода.

Он немного процитировал Бернса, затем перевел разговор на политику, потому что был большим радикалом, и стал настаивать на том, что только в Шотландии существует истинная демократия, потому что только в ней человека ценят так, как он того стоит, ни больше ни меньше.

– Вот вы лэрд, мистер Браун, но вы хороший человек. Нынешним вечером вы показали себя истинным мужчиной и братом. Какое нам с вами дело до каких-то там магнатов? Какое нам дело до ваших Андра Карнеги и ваших герцогов Бурминстерских?

И когда я стал засыпать, он услужливо процитировал мне строфу из «Честной бедности» Бернса.

Я проснулся в отличном расположении духа, думая о том, какую интересную историю я расскажу, когда вернусь в Ларристейн. Я намеревался разделаться с этими делами как можно скорее, успеть к приходу поезда, что следовал до Лангшилдса, и купить на него билет. Я видел, что Макгоуэн был расстроен тем, что нам придется расстаться, но согласился, что сельская местность весьма пагубна для моего здоровья, потому что я тут просто бездельничаю.

Днем предстояло новое представление, всем пришлось поторапливаться, и у меня не было причины затягивать с тем, что я наметил. После завтрака я одолжил у Макгоуэна старое пальто, чтобы прикрыть им свой наряд, а также коричневый котелок, что был старее пальто, чтобы заменить цилиндр, который носил накануне.