Джон Айронмонгер – Множество жизней Элоизы Старчайлд (страница 13)

– Нам начинают говорить правду, – сказал он однажды утром. – Вот, полюбуйтесь.

Статья, занимавшая целую газетную страницу, целиком состояла из неприкрытой критики Сталина и в самых негативных красках описывала его роль в судьбе Чехословакии.

– Кто бы это ни написал, земля ему пухом, – фыркнул Кристоф, взглянув на статью. – Не советую держать в доме подобных газет. Лучше сожги. Пока тебя не арестовали за то одно, что она у тебя есть.

– Сталин давно умер, дедушка, – сказала Катя. – Кому какое дело?

– Сталин никогда не умрет, – парировал Кристоф и всосал в легкие дым. – Какой-нибудь Сталин будет всегда.

Не посовещавшись с руководством колхоза, Ярослав задумал разводить гусей на лугу у реки. Он уже соорудил гусятник и поставил оградки.

– Да что они вообще знают про нашу ферму? – говорил он. – Теперь, благодаря Дубчеку, мы свободные люди, и никто не волен указывать нам, что делать!

Кристоф был более осторожен. Он всегда был более осторожен.

– Пока еще не свободные, – мрачно отвечал он, тыча в воздух сигаретой. – Если Дубчек хочет дать нам свободу, чего же он тянет резину? Будь я первым секретарем партии, не откладывал бы это ни на минуту. Пошел бы на радио и огласил приказ.

Милан начал писать для попрадской студенческой газеты «Глас молодежи». Это была партийная газета, но в последние месяцы ее статьи приобретали все более радикальный тон.

– Люди начинают переосмыслять систему, – объяснял он Кате, показывая ей статьи. – Свобода человека невозможна без свободы экономики. Так говорят мои преподаватели в академии. Человек не может считать себя свободным, если он не в состоянии распорядиться своей экономической судьбой.

– Ты только будь осторожен со своими писульками, – предупредил Кристоф. – Одна пуля – и останутся от Дубчека одни воспоминания.

– Но чтобы заставить молчать всю Чехословакию, потребуется десять миллионов пуль.

– Уверен, Хрущев не пожалеет десяти миллионов пуль, если найдет им применение.

– Дубчек говорит, что цель социализма – не просто борьба с классовой эксплуатацией, – сказал Милан. – Это тема моей статьи. Цель социализма – сделать так, чтобы все жили лучше, чем при буржуазной демократии. А иначе, в чем тогда смысл?

– А как насчет женщин? Когда уже наша жизнь станет лучше?

Утром двадцать первого августа Катя поднялась раньше всех в доме и стала собираться на утреннюю дойку. Надевая резиновые сапоги на босу ногу, она слышала, как наверху Ярослав возится с рабочей спецовкой. Облака катились по склонам гор, как пар из прачечной. Через час или, может быть, два туман рассеется и уступит место новому погожему дню. Из коровника доносилось нетерпеливое мычание набрякших молоком коров, которые торчали у ворот и ждали, пока им откроют. Где носило Марата? Он уже должен был приехать на своем велосипеде. Катя, в одних сапогах, длинной отцовской майке, белых хлопчатобумажных трусах и с лентой в волосах, вышла во двор. За ней по пятам семенили Зорька и один из ее щенков.

Скрипя шинами, во двор на велосипеде въехал Марат. Глаза у него были красные от слез, он что-то нечленораздельно кричал.

– Что ты пытаешься сказать, Марат? – остановила его Катя. – Не спеши, сделай глубокий вдох. – Она положила руку на костлявое плечо мальчишки. – Попробуй еще раз.

– Они убили рысь! – выпалил Марат. – Эти сволочи убили ее. Я видел, как они ее убили!

– Кто убил? – спросила Катя.

– Я видел их, они ехали в грузовике. Один из них вышел с автоматом и застрелил рысь.

– Кто это был, Марат? Ты их узнал?

– Солдаты, – ответил Марат. Его плечи дрожали от переизбытка эмоций. – Русские солдаты.

– Русские?

В дверях кухни появился Ярослав. На его лице застыла тревога.

– Что это? – спросил он.

– Что?

Фермер поднял палец, призывая к тишине.

– Это, – повторил он.

В рассветном воздухе раздавался монотонный, но настойчивый звон колокола деревенской ратуши.

– Танки уже в Прешове, – сообщила Хана Аня. – Говорят, их целая тысяча.

Вся семья собралась на кухне, чтобы осмыслить новости.

– А я знал, что так будет, – ворчал Кристоф. – Я так и знал.

Кожа вокруг глаз Отилии покраснела.

– Это несправедливо, – проронила она, стоя босиком на холодном каменном полу, и поджала пальцы на ногах.

– Мы не сдадимся без боя, – заявила мать Отилии, словно размахивая невидимым знаменем. – Женщины Татр пойдут маршем на Прешов. Мы выстроимся шеренгой перед танками.

– До Прешова восемьдесят километров, – сказал Ярослав. – Как вы туда доберетесь? На автобусе?

– Женщины Татр пусть остаются в Татрах, – встрял Кристоф. – Ну, убьют вас, и кому от этого будет польза? А? Нет, ты мне ответь.

– Никто нас не убьет, – отвечала ему Хана Аня. – Они не станут стрелять в беззащитных женщин.

– Хана Аня, я люблю тебя так же, как мой сын любит твою дочь, но ты говоришь чушь, – сказал Кристоф и зашелся в долгом приступе кашля. – Во-первых, как же вы, такие беззащитные, собрались останавливать колонну танков? А во‐вторых, если они не намерены стрелять, то почему приехали сюда на танках, а не на «трабантах» [15]?

Это отрезвило всех, и на некоторое время кухня погрузилась в тишину.

– И все-таки я считаю, – нарушил молчание Милан, – что мужчины должны выехать в Прешов и выяснить, что там происходит. Если будет бой, то мужчины, а не женщины, должны сражаться с мужчинами.

– Очень благородно с твоей стороны, – сказал Ярослав. – Но не думаю, что Хану Аню устроят такие аргументы.

– И меня тоже, – подала голос Катя. – У меня есть идея получше. Ни к чему ехать до самого Прешова. Танки сейчас на пути в Прагу. Нужно собрать наших женщин и перегородить солдатам путь в Швабовце, где дорога слишком узкая для объезда. Там есть один участок, где кюветы по обе стороны от дороги резко уходят вниз на глубину три-четыре метра с каждой стороны. Если нас станут давить, мы просто спрыгнем в эти кюветы. Внизу нас никто не достанет. А до Швабовце можно добраться на обычной телеге. Отвезем молоко на завод, а на обратном пути подберем женщин и детей. Это будет мирная баррикада. Никакого оружия. Никакой агрессии. Мы просто попытаемся поговорить с ними и попросим их развернуться. Если нам удастся хотя бы задержать их на несколько часов, это уже может дать Дубчеку шанс что-то предпринять.

– Что, например? – спросил Кристоф.

– Я не знаю. Что-нибудь. Что угодно.

Ярослав фыркнул.

– Никто никуда не поедет, пока коровы не будут подоены, – сказал он.

– Это понятно.

Первые пару часов все было похоже на обычный пикник. Пекарь из Попрада принес большой поднос хлеба, а Ярослав – головку мягкого сыра. Люди прибывали группами по десять и более человек, и многие несли с собой припасы. Женщины из колхозов, одетые в рабочие комбинезоны, шли с вилами на плечах, напоминая героинь советских плакатов.

– Каков наш план? – спрашивали люди. Они сидели на узкой полоске желтой травы на обочине, радуясь тому, что нашли место для протеста не слишком далеко от дома.

– Скоро танки проедут по этой дороге в сторону Праги, – сказала Катя. – Мы выступим с мирной демонстрацией. В этом сила коммунизма. В нашем единстве. А потом мы очень вежливо попросим их повернуть назад.

Мужчины подозрительно уставились на Катю. Почему план действий им объясняла какая-то девчонка с копной кудряшек на голове?

– А ты девчонка волевая, вся в мать, – заметил свиновод из Попрада. – Всегда была такая, да и мать твоя тоже. Франциска тоже говорила о мятежах и революциях.

– Это не революция, – возмутилась Катя. – Это вежливая просьба.

– Кто же обращается к танку с вежливыми просьбами?

– А если они откажутся поворачивать? – спросил кто-то.

Вмешалась Хана Аня.

– Тогда мы встанем у них на пути! – воскликнула она, поднимая кулак к небу. – Они не смогут нас объехать, не свалившись в кювет. – Она указала на крутые откосы по обе стороны узкой дороги. – Танки не пройдут, если мы не сдвинемся с места. Мы не допустим.

– Не допустим, не допустим, – подхватила толпа.

День стоял жаркий, и находиться на солнце было тяжело. Зной нагонял на людей сонливость. Яростная энергия, заразившая их утром, растворилась в безоблачном небе.

Машины по этой дороге почти не ездили, а если ездили, то в основном местные. Водители опускали стекла, спрашивали, что происходит, и желали им удачи.

Около полудня со стороны Прешова показался кортеж примерно из двадцати автомобилей ЗИЛ – черных четырехдверных седанов. Машины мчались прямо на них, поднимая клубы пыли с неасфальтированной дороги. Протестующие неуверенно вышли на проезжую часть, но когда стало ясно, что машины не собираются останавливаться или хотя бы замедлять ход, отскочили к обочине, и кортеж благополучно пронесся мимо.

– НКВД, – многозначительно протянул Кристоф. – Русская тайная полиция. Их всегда легко узнать.