Джоди Пиколт – Одинокий волк (страница 54)

– Ты что такое говоришь? – прерывает мою речь Кара. – Я его дочь. Я имею полное право находиться здесь…

– Кара… – успокаивает ее адвокат. – Судья, моя подзащитная хотела сказать…

– Я абсолютно уверен, что ваша подзащитная хотела добавить несколько отборных ругательств, – отвечает судья. – Но, люди, серьезно. Прошло тридцать секунд, а мы уже готовы вцепиться друг другу в глотку. Я понимаю, что все на взводе, но давайте успокоимся и просто рассмотрим правовой аспект.

Циркония Нотч встает с места. От шеи и до колен она одета, как и подобает адвокату, но под юбкой – колготки шокирующего лимонно-зеленого цвета в красную полоску, а туфли-лодочки ослепляют солнечной желтизной. Как будто верхнюю половину тела приставили к нижней половине злой ведьмы Запада.

– Ваша честь, – говорит она, – это правда, что моей подзащитной семнадцать лет, но она также единственный человек в зале суда, который принимал непосредственное участие в повседневной жизни мистера Уоррена. Согласно закону о реабилитации четыреста пятьдесят четыре A, от опекуна требуется только компетентность. Тот факт, что день рождения Кары наступит лишь через три месяца, не играет никакой роли в мнении суда о наделении ее полномочиями принимать решения, касающиеся жизни отца. Ведь если бы Кару обвинили в уголовном преступлении, как ее брата, то судили бы как взрослую…

– Протестую! – заявляю я. – Обвинение было отозвано. Мисс Нотч делает неуместное заявление с целью нанесения вреда моему клиенту.

– Люди, – вздыхает судья, – давайте ограничимся тем вопросом, который вынесен сегодня на рассмотрение, хорошо? И, мисс Нотч, не могли бы вы снять эти колокольчики? Они мешают сосредоточиться.

Не дрогнув, Циркония снимает браслеты и продолжает:

– Когда придет очередь заслушать показания Кары Уоррен, я уверена: Ваша честь поймет, что эта молодая женщина достаточно взрослая, зрелая и умная, чтобы иметь свое мнение и считаться компетентной, как это предусмотрено законом.

У судьи такой вид, словно у него начался приступ язвы. Рот кривится, глаза слезятся.

– В данный момент я не собираюсь отстранять Кару от участия в разбирательстве, – говорит он. – Мне еще предстоит выслушать доказательства, и ее точка зрения меня интересует не меньше, чем точка зрения ее брата Эдварда. Я попрошу вас двоих представить краткие вступительные доводы. Пропустим дам вперед. Мисс Нотч, прошу.

Циркония встает и идет к скамье.

– Терри Уоллис, – начинает перечислять она. – Ян Гржебски. Зак Данлэп. Дональд Герберт. Сара Скантлин. Вы, наверное, никогда раньше не слышали об этих людях, так что позвольте мне рассказать о них. Терри Уоллис провел девятнадцать лет в состоянии минимального сознания. И вдруг он спонтанно заговорил и снова начал осознавать свое окружение. Ян Гржебски, польский железнодорожник, в две тысячи седьмом году очнулся от девятнадцатилетней комы. У Зака Данлэпа после аварии на квадроцикле была диагностирована смерть мозга. Ему собирались отключить жизнеобеспечение, чтобы его органы можно было пожертвовать, когда у него появились признаки целенаправленного движения. Через пять дней он открыл глаза; еще через два дня его отключили от аппарата искусственной вентиляции легких, а сейчас он может ходить, говорить, и его восстановление продолжается. – Циркония подходит к Эдварду. – Дональд Герберт в тысяча девятьсот девяносто пятом году получил тяжелую черепно-мозговую травму во время тушения пожара. Он провел десять лет в вегетативном состоянии, а потом вдруг заговорил. Сару Скантлин в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году сбил пьяный водитель. После шести недель комы она перешла в состояние минимального сознания, а затем, в январе две тысячи пятого года, снова начала разговаривать.

Циркония разводит руками:

– У всех этих мужчин и женщин были очень тяжелые травмы, никто не ожидал, что они поправятся. У всех впереди оказалась жизнь, на которую их семьи уже потеряли надежду. И каждый из этих мужчин и женщин сегодня жив только благодаря тому, что кто-то любил их достаточно сильно, чтобы поверить в выздоровление. Чтобы дать им время выздороветь. Чтобы надеяться. – Она возвращается к своему столу и кладет руку на здоровое плечо Кары. – Терри Уоллис, Ян Гржебски, Зак Данлэп, Дональд Герберт, Сара Скантлин. И, Ваша честь, возможно, Люк Уоррен.

Когда Циркония садится, судья переводит взгляд на меня:

– Мистер Нг?

– Люди верят, что жизнь начинается в разный момент времени, – говорю я, вставая. – Тибетские буддисты считают, что она начинается в мгновение оргазма. Католики признают жизнь с той минуты, как сперматозоид встречается с яйцеклеткой. Те, кто использует стволовые клетки, утверждают, что эмбрион начинает жить только в возрасте четырнадцати дней, когда у него развивается первичная полоска, тот утолщенный участок, который впоследствии станет позвоночником. В деле Роу против Уэйда говорится, что жизнь начинается в двадцать четыре недели. А навахо верят, что жизнь начинается с первого смеха ребенка. – Я пожимаю плечами. – Мы привыкли к тому, что существует множество убеждений о том, когда начинается жизнь. Но что же насчет ее конца? Является ли его определение таким же размытым? В самом начале двадцатого века Дункан Макдугалл считал, что можно положить умирающего пациента на весы и точно узнать момент смерти, так как пациент потеряет три четверти унции – ровно столько, по его мнению, весит душа человека. В настоящее время Единый законодательный акт об определении смерти признает смертью необратимое прекращение кровообращения и дыхательной функции или необратимое прекращение всех функций мозга. Вот почему смерть мозга и сердечная смерть диагностируются как смерть человека. – Я смотрю на судью. – Ваша честь, сегодня мы собрались здесь, потому что Люк Уоррен не оставил пояснений, как он определяет смерть. Но мы знаем, как он определял жизнь. Для мистера Уоррена жизнь означала возможность бежать со своими волками…

Оставив жену и детей дома.

– Лучше всех разбираться в поведении стаи…

При этом понятия не иметь, как поддерживать близость с собственной семьей.

– Плавно интегрироваться в природу…

Пока жена ждала его дома.

– И жизнь никак не означала для него лежание на больничной койке, без сознания, без возможности самостоятельно дышать, без всякой надежды на выздоровление. Ваша честь, вы сами сказали, что мы должны принимать решение в соответствии с тем, чего хотел бы Люк Уоррен. – Делая паузу, я встречаюсь взглядом с Эдвардом. – Люк Уоррен попросил бы нас отпустить его, – заканчиваю я.

Во время первого пятнадцатиминутного перерыва мы с Эдвардом направляемся в туалет.

– Ты в это веришь? – спрашивает он, пока мы стоим у писсуаров. – В то, что сказала адвокат Кары?

– Ты имеешь в виду истории о людях, которые оправились от черепно-мозговой травмы?

Он кивает, смывает воду и направляется к раковине, чтобы вымыть руки:

– Да.

– Не знаю. Но обязательно расспрошу о них нейрохирурга.

Я заканчиваю и обнаруживаю, что Эдвард смотрит в зеркало над раковиной, будто не может понять, кому принадлежит его лицо.

– Послушай, – говорю я, – сегодня не нужно принимать никаких решений относительно отца. Нам нужно просто добиться права принимать такие решения.

Мы идем выпить содовой, прежде чем вернуться в зал суда. Рядом с торговым автоматом за маленьким, утилитарного вида столиком сидит Кара, а напротив нее Циркония и Джорджи.

– Дамы, – приветствую их я и подмигиваю Каре.

Она смотрит в стол, потягивая колу.

– Как поживает твой отец? – спрашиваю я.

Я знаю, что Кара хотела навестить Люка, прежде чем прийти сегодня в суд.

Она прищуривает глаза:

– Как будто тебя это волнует.

– Кара! – возмущенно выдыхает Джорджи. – Извинись перед Джо.

– Если подумать, он должен первым извиниться передо мной. – Она берет свою колу и встает. – Я подожду наверху.

Но Эдвард преграждает ей путь, прежде чем она успевает уйти. Он протягивает сестре пачку «Твиззлерс» из автомата.

– Держи, – говорит он.

– И почему ты решил меня ими угостить?

– Потому что раньше ты была от них без ума, – отвечает Эдвард. – Ты всегда просила меня купить «Твиззлерс» по дороге из школы, когда я останавливался на заправке. Потом откусывала кончики и втыкала в прихваченный из школы пакет молока как соломинку. Ты говорила, что похоже на клубничный коктейль. – Он смотрит на Джорджи. – Мы держали это в секрете от мамы, так как она боялась, что ты пристрастишься к сахару и потеряешь все зубы раньше, чем достигнешь половой зрелости.

С банкой колы Кара не может взять упаковку; у нее свободна только одна рука.

– Я совсем забыла, – тихонько произносит она.

Эдвард засовывает конфеты в ее перевязь.

– А я – нет, – отвечает он.

Больничный адвокат Эбби Лоренцо начинает с того, что вызывает на свидетельское место доктора Сент-Клэра. Он принимает присягу, одним духом перечисляет свою нейрохирургическую квалификацию и выглядит при этом так, словно жалеет, что тратит время на пустяки, хотя мог бы заниматься чем-то более важным, например спасать жизни.

– Вы знаете Люка Уоррена? – спрашивает Эбби.

– Да. Он мой пациент.

– Когда вы с ним познакомились?

– Двенадцать дней назад, – отвечает доктор.

– Не могли бы вы рассказать нам о состоянии мистера Уоррена в тот момент, когда его доставили в больницу?