– Но я хотела бы поговорить с тобой, когда у тебя выдастся свободная минута.
Эдвард хмурится:
– Наверное, мне нужно позвонить адвокату.
– Я не собираюсь вести разговор об уголовных событиях, которые имели место в последние дни, – обещаю я. – Это не мое дело, если тебя это беспокоит. Меня заботит только то, что произойдет с твоим отцом.
Эдвард смотрит на больничную койку.
– Это уже произошло, – тихо говорит он.
Позади кровати Люка Уоррена что-то пищит, и в дверь входит медсестра. Она поднимает полный пакет мочи, висящий на краю кровати. Эдвард отводит взгляд.
– Знаешь, – говорю я, – мне бы не помешала чашка кофе.
В больничном кафетерии мы присаживаемся за столик у окна.
– Представляю, как тебе сейчас невероятно тяжело. Не только из-за случившегося с отцом, но и потому, что ты был вдали от дома.
Эдвард обхватывает чашку с кофе ладонями.
– Ну, я не думал, что когда-нибудь вернусь сюда, – признается он.
– Когда ты уехал?
– В восемнадцать.
– То есть ты сделал ноги, как только смог.
– Нет. Я хочу сказать, что от меня такого никто не ожидал. Я всегда был отличником, подал документы в полдюжины колледжей, а однажды утром проснулся и ушел из дома.
– Звучит как радикальное решение, – говорю я.
– Я больше не мог там оставаться. – Он мешкает. – Мы с отцом… не сошлись во взглядах.
– Значит, ты ушел, потому что не ладил с отцом?
Эдвард издает смешок, в котором нет ни тени веселья:
– Можно и так сказать.
– Видимо, спор случился серьезный, если ты разозлился настолько, что покинул дом.
– Я злился на отца задолго до этого, – признается Эдвард. – Он испортил мое детство. Да взять хотя бы те два года, когда он уехал в глушь, чтобы жить с волчьей стаей. И он постоянно говорил, что, будь у него такая возможность, предпочел бы никогда больше не общаться с людьми. – Эдвард смотрит на меня. – Подростку странно слышать, когда его отец говорит такое перед камерой. Все теплые чувства мигом пропадают.
– И где ты жил все это время?
– В Таиланде. Я преподаю там английский. – Эдвард качает головой и поправляется. – Преподавал.
– Значит, ты вернулся насовсем?
– Честно говоря, я не знаю, где в итоге останусь. Но я справился в первый раз, справлюсь и сейчас.
– Тебе, должно быть, не терпится вернуться к прежней жизни, – предполагаю я.
Он с прищуром смотрит на меня:
– Не настолько, чтобы убить отца, если вы на это намекаете.
– Почему ты считаешь, что я это имею в виду?
– Слушайте, не буду отрицать, что не хотел приезжать сюда. Но когда позвонила мать и рассказала об аварии, я вылетел первым же самолетом. Я внимательно слушал все, что говорил нейрохирург. Так что я просто пытаюсь сделать то, чего хотел бы от меня отец.
– При всем уважении, но после шести лет без какого-либо общения почему ты так уверен, что можешь судить о его желаниях?
Эдвард поднимает взгляд:
– Когда мне было пятнадцать, перед тем как уехать в глушь, отец написал записку, где давал мне право принимать медицинские решения от его имени, если сам будет не в состоянии.
Для меня это новость. Я поднимаю брови:
– У тебя сохранилась эта записка?
– Сейчас она у моего адвоката.
– Для пятнадцатилетнего подростка это большая ответственность, – замечаю я.
В один миг я не только узнаю, хотел ли Люк Уоррен прекратить жизнеобеспечение. Я знакомлюсь с его родительскими навыками. Вернее, с их отсутствием.
– Я знаю. Сначала я не хотел соглашаться, но мать не могла даже думать, что он уезжает на два года. Ее это жутко расстраивало, а Кара была еще совсем маленькой. Иногда, пока отца не было, я лежал в постели и надеялся, что он умрет там, с волками, только бы мне не пришлось принимать такое решение.
– Но сейчас ты готов его принять?
– Я его сын, – просто отвечает Эдвард. – Никто не хочет принимать такие решения. Но ведь это происходит не в первый раз. Я хочу сказать, что отец всегда хотел получить от семьи свободу уйти туда, куда мы не хотели его отпускать.
– Но ты же знаешь, что у твоей сестры другое мнение.
Он вертит в пальцах пакетик сахара:
– Хотел бы я верить, что скоро отец откроет глаза, придет в себя и поправится… Видимо, у меня недостаточно богатое воображение. – Эдвард опускает глаза в пол. – Когда я только приехал, в палату постоянно заходили люди, чтобы поговорить о состоянии отца, и я все время понижал голос. Как будто он спит и мы можем разбудить его. Но знаете что? Я мог бы орать во всю мочь, и он бы не шелохнулся. А сейчас прошло одиннадцать дней… Что уж теперь. Я больше не понижаю голос.
Пакетик с сахаром выскальзывает у него из рук и приземляется на пол рядом с моей сумкой. Эдвард наклоняется, чтобы поднять его, и замечает в сумке экземпляр отцовской книги.
– На дом задали ознакомиться? – спрашивает он.
Я достаю из сумки «Одинокого волка».
– Я начала читать сегодня утром. Твой отец очень интересный человек.
Эдвард благоговейно касается золотых букв на обложке:
– Можно? – Он берет книгу и перелистывает страницы. – Когда ее опубликовали, я уже уехал. Однажды я зашел в магазин с книгами на английском языке и увидел на полке ее. Я сел в проходе и читал шесть часов подряд, пока не прочел все от корки до корки.
Он пролистывает до середины, где вставлена подборка черно-белых фотографий Люка Уоррена с волками – и с детенышами, и со взрослыми. Они едят, играют, отдыхают.
– Видите?
Эдвард указывает на снимок, где сидящий на склоне холма ребенок наблюдает за Люком в вольере. Ребенок снят со спины, на голову натянут капюшон толстовки. «Кара Уоррен наблюдает, как отец учит Кладена и Сиквлу охотиться» – гласит подпись к фотографии.
– Это не Кара, – говорит Эдвард. – Это я на снимке. Моя толстовка, мои тощие лодыжки, даже моя книга на траве. «Излом времени» Мадлен Л’Энгл. Если поискать в Интернете, увидите такую же обложку. – Он снова проводит по подписи кончиком пальца. – Много лет назад, когда я впервые увидел эту фотографию, то подумал, что кто-то в издательстве ошибся, а может, отец со временем вычеркнул меня из жизни. – Он смотрит на меня неожиданно острым напряженным взглядом. – Другими словами, не стоит верить всему, что написано.
Внутри дом похож на перевернутый снежный шар. Крошечные белые перышки покрывают пол, диван и волосы открывшей дверь женщины.
– Ох, – слабым голосом произносит она. – Неужели уже два часа?
Еще из больницы я позвонила Джорджи Нг и спросила, удобно ли будет поговорить с Карой. Но, глядя на крошечных одинаковых демонов, визжащих и скользящих в носках по покрытому перьями полу, я задаюсь вопросом: бывает ли вообще в этом доме удобное время?
Стоит мне переступить порог, как перья покрывают серую юбку, подобно металлической стружке, притянутой магнитом. Сколько же мне придется очищать их роликом для шерсти? Джорджи держит в руке трубу пылесоса.
– Простите за беспорядок. Ну что поделаешь с детьми, верно?
– Не знаю, – отвечаю я. – У меня их нет.
– Мудрый выбор, – бормочет Джорджи, выхватывая распоротую подушку из рук одного ребенка. – Какую часть слова «стоп» ты не понимаешь? – Она снова виновато поворачивается ко мне. – Может, вам будет проще подняться наверх и поговорить с Карой там? – предлагает Джорджи. – Ее комната справа от лестницы. Она вас ждет. – И исчезает за углом, все еще сжимая пылесос мертвой хваткой и преследуя по горячим следам детей. – Джексон! Не запихивай сестру в сушилку для белья!
Опасливо пробираясь сквозь пух, я поднимаюсь к Каре. Странно пытаться совместить Джорджи Нг с женщиной, которую Люк Уоррен кратко упоминает в своей книге, – бывшим репортером, и которая влюбилась в него на работе из-за его страсти к волкам и слишком поздно осознала, что для страсти к ней не остается места. Наверное, сейчас, когда у нее внимательный муж и другая семья, она стала счастливее. Кара далеко не первый ребенок, который после развода кочует между родителями, но разница в образе жизни двух семей, скорее всего, разительная.
Я тихонько стучусь в дверь.
