Джоди Пиколт – Мое сердце между строк (страница 20)

Пещеру Раскуллио не мешало бы основательно убрать. По углам висит паутина, и я практически уверен, что у меня под ногами промелькнула крыса, когда я вошел. — Есть, кто дома? — спрашиваю я бодро.

— Здесь внутри, — кричит Рускуллио. Когда я заворачиваю за угол, я нахожу его занятого тем, что он изучает бабочку, которая находится в банке из-под мармелада. В крышке проделаны дырки, но насекомое отчаянно бьется крыльями в стекло, пытаясь выбраться на свободу.

Я понимаю, каково это.

— Раскулио, — начинаю я. — Мне нужна твоя помощь.

— Я сейчас немного занят, Ваше…

— Это очень срочно.

Он ставит банку с бабочкой на стол. — Выкладывай, — говорит Раскуллио и складывает длинные тонкие руки.

— Я надеялся, ты смог бы кое-что нарисовать для меня. Один подарок.

— Подарок?

— Да, для моей подруги. Очень особенной подруги.

Лицо Раскуллио озаряется. — Тогда я тот самый, я как раз работаю над исследованием жука…

— Я думал немного о другом, — перебиваю я. — Это должно быть что-то романтическое.

Он потирает подбородок. — Посмотрим… — Раскуллио вытаскивает три полотна с изображением лица Серафимы из стопки у стены. — Можешь выбирать.

— Это вещь… она не для Серафимы.

Губы Раскуллио медленно растягиваются в двусмысленной улыбке. — Ого, — говорит он. — Наш маленький принц не упускает ни единой возможности.

— Ах. прекрати Раскуллио. Ты же знаешь, что мы с Серафимой никогда особо не подходили друг другу.

— И кто же эта счастливица? — спрашивает он.

— Ты ее не знаешь.

Он смеется. — Ну, учитывая то, как обозрим наш мир, это крайне маловероятно.

— Слушай, — говорю я. — Просто сделай мне это одолжение и тогда я сделаю для тебя все, что захочешь.

— Все? Он искоса поглядывает на меня.

Я медлю. — Ну конечно.

— Ты не мог бы мне… что-нибудь спеть?

Честно говоря, петь я умею примерно так же хорошо, как и рисовать. Но все-таки я киваю. Раскуллио разворачивается, убирает с дороги несколько полотен и начинает напевать мелодию, играя на древнем рояле.

Я прислушиваюсь к первым нотам. — Тебе это знакомо? — спрашивает он, преисполненный надежды.

— Да, — oоткашлявшись, я начинаю петь:

— For he’s a jolly good fellow, for he’s a jolly good fellow, for he’s a jolly good fellow … that nobody can deny.*

(*Bobby Vinton — For He's A Jolly Good Fellow)

Когда я умолкаю и поднимаю взгляд, то вижу Раскуллио, вытирающего слезы. — Это было чудесно, — говорит он, сопя.

— Эмм… спасибо.

Он отваливается. — Это не просто быть злодеем, знаешь ли.

Он осматривается еще раз, затем возвращает мне свое внимание.

— Итак, — говорит Раскуллио. — Собственная картина?

— Да, — начинаю я. — Она болжна быть нарисована на магическом холсте. На том, на котором ты оживил бабочку.

Взгляд Раскуллио потемнел. — Ты хоть понимаешь, сколько времени мне понадобилось, чтобы так идеально изобразить мое убежище?

Мне очень жаль, Оливер, я просто не могу…

— Конечно, ты можешь. Так как, как только начнется история, полотно станет снова, таким как прежде, с прежним изображением.

Я наблюдаю за ним, пока он обрабатывает эту информацию. — Это верно, — добааляет Раскуллио.

— Мне нужна комната, в которой стоит кровать.

Спальня, — объясняю я ему.

— В большинстве случаях, если стоит кровать…

— И она должна быть очень… девчачьей. Стены должны быть розовыми.

Раскуллио берет кисточку и смешивает два цвета. — Вероятно, вот так? — Спрашивает он, и стены комнаты Делайлы обретают жизнь.

Да! — говорю я, указываю в угол полотна. — Вот здесь стоит зеркало. Нет, дерево чуть светлее, и оно стоит на комоде. Ты можешь его переделать, нужно пять ящиков, а не четыре.

Это трудно объяснить Раскуллио, как ему наполнить комнату предметами, которые он никогда в жизни не видел. Когда он даже не знает таких вещей (плафон, радио— будильник), я рисую грубый эскиз этого предмета палкой на грязном полу пещеры.

— А на кровати лежит книга, — продолжаю я. — Она красная с золотыми буквами на ребре. «Мое сердце между строк» написано на ней.

Он поднимает брови. — Точно также… как наша история?

— Хм, да. Мне показалось, это было бы красивой деталью, — нет смысла объяснять ему, почему книга непременно должна быть там. Я продолжаю со своими указаниями и исправляю,

если нужно: нет, магнит в форме сапога, а не круглый. И постельное белье скорее более розовое чем пастель-фиолетовый.

Когда Раскуллио наконец закончил, я осматриваю холст и вижу точное отображение комнаты Делайлы перед собой. — Ну как? — хочет он знать.

— Идеально, — бормочу я. — Это абсолютно идеально.

Теперь наступила самая трудная часть. Делайле и мне было ясно, что Раскуллио ни в коем случае не должен видеть, как я буду рисовать себя на холсте.

Риск слишком большой, что, если я доверю ему мой план, а он попытается помешать мне? Или расскажет Фрампу или еще кому-нибудь, что я пытаюсь покинуть историю?

Возможно, я мог бы прибегнуть к хитрости, чтобы изобразить на холсте себя как часть подарка, но, если он все поймет в середине процесса, я застряну наполовину в мире Делайлы и в своем мире? Я, конечно не такой уж и хороший художник, но на не остается ничего другого.

Вместе с Делайлой мы составили план, при помощи чего-то, что называется Google и при помощи которого можно найти редкие виды бабочек.

Если я буду придерживаться нашего замысла, Раскуллио оставит меня одного, по крайней мере Делайла уверена, и, надеюсь, достаточно надолго, чтобы я смог схватить кисть и нарисовать себя на холсте.

— Такого просто не может быть, — кричу я и поворачиваю голову в сторону дырки в стене пещеры. — Ты видел это?

— Что именно?

— ах, наверное, ничего. Просто бабочка.

— Бабочка? — глаза Раскуллио становятся огромными. — Как именно она выглядела?

— Маленькая, цвета голубого неба… с черными и белыми ободками на крыльях?

Он делает шаг в сторону отверстия. — Торфянка? Но они якобы все вымерли! — медлит Раскуллио. — Это не была серебряная голубянка, или?

— Нет, точно не серебряная голубянка, — возражаю я. — Определенно никакая не серебряная голубянка, — что вообще такое эта серебряная голубянка?