Джоди Пиколт – Ангел для сестры (страница 68)

— Мы думали, не сделать ли французские косички, — продолжает Анна.

— Перманентные, — добавляет Кейт.

Анна хихикает:

— Может быть, миленький узел на затылке.

Парикмахерша сглатывает, она оправилась от шока и теперь разрывается между жалостью и политкорректностью.

— Ну, мы, наверное, могли бы что-нибудь сделать для тебя. — Она откашливается. — Есть же наращивание.

— Наращивание, — повторяет Анна, и Кейт прыскает со смеху.

Женщина пытается заглянуть за спины девочек, смотрит на потолок.

— Это что, «Скрытая камера»?

Тут мои дочери в истерике валятся в объятия друг друга. Они хохочут, пока не начинают задыхаться. Они смеются до слез.

Я помогаю организаторам вечеринки в больнице Провиденса и отвечаю за пунш. Как и вся пища, которая будет предложена гостям, он нейтропенический. Медсестры — добрые феи-крестные этого вечера — превратили конференц-зал в волшебный бальный, украшенный лентами, зеркальным шаром и дополнительной подсветкой.

Кейт лианой обвилась вокруг Тейлора. Они раскачиваются под какую-то совершенно другую музыку, не под звучащую песню. На Кейт обязательная голубая маска. Тейлор подарил ей бутоньерку из искусственных цветов, потому что на настоящих могут быть микробы, с которыми не справится ослабленный иммунитет. В конце концов я не стала шить платье, а нашла его в Интернете: золотистое, облегающее, с V-образным вырезом для катетера Кейт. Но поверх него надета рубашка с длинным рукавом, подвязанная на талии и поблескивающая, когда Кейт вертится туда-сюда, так что, если глаз зацепляется за какую-то странную тройную трубку, торчащую у нее под ключицей, можно решить, что это, вероятно, игра света.

Мы сделали, наверное, тысячу фотографий перед выходом из дома. Когда Кейт и Тейлор сбежали и сели в машину, чтобы ждать меня, я пошла убрать на место фотоаппарат и застала на кухне Брайана, который стоял спиной ко мне.

— Эй! Помашешь нам на прощание? Посыплешь рисом?

Только когда муж повернулся ко мне, я поняла, что он пришел сюда поплакать.

— Я не думал, что доживу до этого, — признался он. — Не думал, что у меня останется такое воспоминание.

В ответ я прильнула к нему, вжалась в него всем телом, так что стало казаться, будто мы высечены из одной гладкой каменной глыбы, шепнула:

— Дождись нас, — и оставила его.

Сейчас я протягиваю чашку с пуншем мальчику, у которого только что начали мелкими клочками выпадать волосы. Они сыплются на черные лацканы его смокинга.

— Спасибо, — благодарит меня паренек, и я вижу его прекрасные глаза — темные и спокойные, как у пантеры. Оборачиваюсь и замечаю, что Кейт и Тейлора нигде нет, они ушли.

Вдруг ее тошнит? Или его? Я обещала себе, что не буду опекать их сверх меры, но здесь слишком много детей, медперсонала не хватит, чтобы проследить за всеми. Я прошу одного из свободных от своих чад родителей занять мой пост у кастрюли с пуншем и заглядываю в женский туалет, проверяю хозяйственную кладовую, прохожу по пустым холлам и темным коридорам, не забываю часовню.

Наконец слышу голос Кейт, доносящийся из-за приоткрытой двери. Они с Тейлором стоят при свете луны, взявшись за руки. Дворик, который они нашли, в дневное время любят посещать постоянные сотрудники больницы; многие врачи, которые иначе не увидели бы света солнца, приходят сюда во время ланча. Я собираюсь спросить, все ли у них в порядке, когда Кейт произносит:

— Ты боишься смерти?

— Не особенно, — качает головой Тейлор. — Хотя иногда думаю о своих похоронах. Будут ли обо мне говорить хорошее? Заплачет ли кто-нибудь? — Он замолкает. — Придет ли вообще кто-нибудь?

— Я приду, — обещает Кейт.

Тейлор наклоняет к ней голову, и она прижимается к нему, а я понимаю, почему пошла их искать. Я знала, что увижу, и, как Брайан, хотела запечатлеть в памяти еще одну картинку, которую могла бы мысленно вертеть между пальцами, как кусочек морского стекла. Тейлор приподнимает за уголки голубую защитную маску, и я знаю, что нужно остановить его, что я должна это сделать, но ничего не делаю. Пусть Кейт получит хотя бы это.

Они целуются, и это прекрасно: склоненные одна к другой алебастровые головы, гладкие, как статуи, — оптическая иллюзия, отражение в зеркале, заворачивающееся само в себя.

Кейт отправляется в больницу для трансплантации стволовых клеток эмоционально подавленной. Втекающая в нее через катетер жидкость тревожит больную гораздо меньше, чем тот факт, что Тейлор не звонил ей три дня и не отвечал на звонки.

— Вы поссорились? — спрашиваю я, и она качает головой. — Он собирался куда-нибудь уехать? Может быть, случилось что-то непредвиденное, и к тебе это не имеет никакого отношения.

— Может быть, имеет, — возражает Кейт.

— Тогда лучшая месть — это набраться сил и высказать ему все, что ты думаешь, — замечаю я. — Я сейчас вернусь.

В коридоре подхожу к Стеф, медсестре, которая только что заступила на дежурство и знает Кейт много лет. По правде говоря, меня не меньше дочери удивляет молчание Тейлора. Он знал, что ей предстоит лечь в больницу.

— Тейлор Эмброуз, — спрашиваю я Стеф, — он был здесь сегодня?

Она смотрит на меня, моргает глазами.

— Такой большой ребенок. Клеился к моей дочери, — шучу я.

— О, Сара… Я была уверена, что вам кто-нибудь сообщил, — отвечает Стеф. — Он умер сегодня утром.

Я ничего не говорю дочери целый месяц, до того дня, когда доктор Чанс объявляет, что она достаточно окрепла и может покинуть больницу, а сама Кейт уже убедила себя, что ей лучше без Тейлора. Не могу передать вам, какие слова я использовала; ни одно из них не обладает достаточной силой, чтобы вынести скрывающуюся за ним тяжесть. Я упоминаю, как ходила домой к Тейлору и разговаривала с его мамой, как она бросилась в мои объятия и сказала, что хотела позвонить мне, но в ней вдруг пробудилась жгучая ревность, которая пожрала все заготовленные слова. Она сказала мне, что Тейлор вернулся с той вечеринки, как на крыльях, и зашел к ней в спальню с температурой сорок с половиной. Может, это был вирус или грибок, но у него началось расстройство дыхания, потом остановилось сердце. Врачи тридцать минут пытались вернуть его к жизни, но потом дали уйти.

Я не пересказываю Кейт, о чем еще говорила Дженна Эмброуз: что она вошла в комнату и смотрела на сына, который больше не был ее сыном, просидела там целых пять часов, уверенная, что он вот-вот очнется, и что даже сейчас она слышит разные звуки наверху и думает, это Тейлор ходит по своей комнате. И она встает по утрам с постели ради этой доли секунды, после чего приходит осознание правды.

— Кейт, мне так жаль.

Лицо дочери искажается.

— Но я любила его, — произносит она, как будто одного этого достаточно.

— Я знаю.

— А ты ничего мне не сказала.

— Я не могла. Пока думала, что эта новость лишит тебя сил и ты перестанешь бороться за саму себя.

Она закрывает глаза, поворачивается на бок и плачет навзрыд, так что монитор, к которому она все еще прицеплена, начинает пикать, и в палату вбегают медсестры.

Я тянусь к ней:

— Кейт, дорогая, я хотела как лучше.

Она не хочет смотреть в мою сторону.

— Не говори со мной. У тебя это хорошо получается.

Кейт не общается со мной семь дней и одиннадцать часов. Мы возвращаемся домой из больницы, занимаемся своими делами в рамках обратной изоляции. Нам не привыкать, потому что мы уже делали это. Ночью я лежу в постели рядом с Брайаном и диву даюсь: как он может спать? Сама же я пялюсь в потолок и думаю, что потеряла дочь, хотя она еще жива. Однажды я прохожу мимо спальни Кейт и вижу, что она сидит на полу, а вокруг разбросаны фотографии. Там, конечно, есть снимки ее с Тейлором, которые мы сделали перед уходом на вечеринку: Кейт очень нарядная, рот прикрыт хирургической маской. Тейлор нарисовал на ней помадой улыбку — для фотографий, по крайней мере, он так сказал.

И Кейт рассмеялась. Кажется невозможным, что этого мальчика, которого так ярко высвечивала вспышка всего несколько недель назад, больше нет. Меня пронзает боль, и вслед за ней в голове раздается одно-единственное слово: практикуйся.

Но там есть и другие снимки, сделанные раньше. Вот Кейт и Анна на пляже — сидят на корточках над крабом-отшельником. Вот Кейт в костюме мистера Арахиса для Хеллоуина. Вот Кейт с испачканным кремом лицом, держит перед глазами две половинки бейгеля, как очки.

В другой стопке ее младенческие фотографии — все сняты, когда ей было три года или меньше. С выпавшими зубами и улыбкой до ушей, освещенная сзади терновоглазым солнцем и не ведающая, что ее ждет.

— Я не помню, что была ею, — тихо произносит Кейт, и эти первые слова наводят стеклянный мост, который покачивается у меня под ногами, когда я вступаю в комнату.

Я кладу ладонь рядом с ее рукой на край одной фотографии с загнувшимся уголком. Там Брайан подбрасывает в воздух малышку Кейт, волосы ее развеваются, руки и ноги растопырены в форме морской звезды; девчушка абсолютно уверена, что, когда упадет, приземление будет безопасным, ведь меньшего она не заслуживает.

— Такая хорошенькая, — добавляет Кейт и гладит мизинцем блестящую щечку веселой малышки, с которой ни одной из нас не пришлось сойтись близко.

Джесс

Когда мне было четырнадцать лет, родители отправили меня летом в лагерь на ферме. Такой, знаете, со всякой движухой, для трудных подростков: типа встаешь в четыре утра, чтобы доить коров, и в какие передряги ты при этом можешь попасть? Ответ, если вам интересно: надыбать травки у конюхов, заторчать, завалить коров. Как бы там ни было, но однажды меня назначили Моисеевым Патрулем, так мы называли бедного сукина сына, которому выпадало на долю пасти ягнят. Я должен был следить примерно за сотней овечек на пастбище, где не было ни единого чертова деревца, которое давало бы хоть какую-нибудь тень.