Джоди Пиколт – Ангел для сестры (страница 16)

— А что случилось вчера вечером? — Анна молчит, и я теряю терпение. — Послушай, если ты не собираешься продолжать этот судебный процесс… если это колоссальная трата моего времени… тогда я был бы весьма признателен тебе, если бы ты честно сказала мне об этом сейчас, а не когда-нибудь потом. Я ведь не семейный психолог и не твой лучший приятель, я твой адвокат. И чтобы быть им, мне нужно дело. Поэтому я спрашиваю тебя еще раз: ты изменила решение и больше не хочешь подавать иск?

Я рассчитываю этой тирадой положить конец тяжбе, посадив Анну в дрожащую лужу нерешительности. Однако, к моему удивлению, девочка смотрит на меня в упор, спокойная и собранная.

— Вы еще готовы представлять мои интересы? — спрашивает она.

И вопреки голосу разума я отвечаю «да».

— Тогда я отвечу «нет», — говорит Анна. — Я не изменила решения.

В первый раз я с отцом участвовал в гонках на яхтах в четырнадцать лет, и он был настроен решительно против этого. Я еще не дорос, не созрел, да и погода слишком неустойчивая. На самом деле говорил он следующее: раз я напросился к нему в команду, то он скорее потеряет кубок, чем выиграет его. Для моего отца, если ты не совершенен, тебя просто не существует.

Его яхта относилась к классу «USA-1», красавица из тика и красного дерева, купленная у гитариста Дж. Гейлса в Марблхеде. Другими словами — мечта, статусный символ, ритуал посвящения, обернутые в белоснежный парус и заключенные в корпус медового цвета.

Мы отлично взяли старт — пересекли линию на полной скорости в самый момент выстрела. Я изо всех сил старался быть на шаг впереди и оказываться там, где был нужен, чуть раньше времени — поворачивал руль на миг раньше, чем отец отдавал команду, перекидывал парус и натягивал лини, пока мышцы мои не запылали от напряжения. И может быть, все прошло бы удачно, но вдруг с севера налетел штормовой ветер, он принес с собой дождь, поднял волны до десяти футов высотой и стал швырять нас с гребня в пучину.

Я смотрел на отца, который быстро двигался по яхте в желтом дождевике. Казалось, он вообще не замечал, что идет дождь; он точно не собирался забиваться в нору, хвататься за живот из-за тошноты и умирать, как я.

— Кэмпбелл! — крикнул он. — Иди сюда!

Но повернуться против ветра означало в очередной раз прокатиться на «американских горках».

— Кэмпбелл, — повторил отец, — давай же.

Перед нами разверзлась бездна, лодка так резко клюнула носом, что я потерял равновесие. Отец пролетел мимо меня, хватаясь за руль. На какое-то чудесное мгновение парус замер. Потом гик со свистом перелетел на другую сторону, и яхта сменила курс на противоположный.

— Нужно определить координаты, — приказал отец.

Это означало — спуститься в каюту, где лежали карты, и, произведя математические вычисления, выяснить, в каком направлении нам нужно идти, чтобы добраться до следующего буйка. Но когда я оказался внизу, не на свежем воздухе, мне стало совсем худо. Я развернул карту, и меня вырвало прямо на нее.

Отец, разумеется, пришел за мной, ведь я не вернулся с ответом. Он просунул голову в дверь и увидел, что я сижу посреди лужи собственной блевоты.

— Бог мой! — буркнул папаша и скрылся.

Мне потребовалось собрать все оставшиеся силы, чтобы подняться наверх вслед за ним. Он то крутил колесо, то дергал руль. Притворялся, что не замечает меня. А когда перекинул парус, не крикнул заранее, что сделает это. Парус с хлопком выгнулся в другую сторону, будто разорвался шов на небе. Гик перелетел от одного борта к другому и походя треснул меня по затылку, послав в нокаут.

Очнулся я, когда отец снимал ветер с парусов другой яхты за несколько футов от финишной черты. Дождь превратился в туман, а отец умудрился поймать в парус воздушный поток и отрезать от него нашу соперницу, так что та отстала. Мы выиграли буквально пару секунд.

Мне было велено убрать за собой и вызвать себе такси, а сам отец отправился на рыбацкой плоскодонке в яхт-клуб праздновать победу. Через час, когда я наконец появился в клубе, отец был уже навеселе — он пил виски из выигранного хрустального кубка.

— А вот и твоя команда, Кэм, — крикнул кто-то из его приятелей. Отец, уже сильно пьяный, приветственно поднял кубок, а потом так грохнул им по барной стойке, что подставка раскололась.

— О, — произнес другой моряк. — Какая жалость!

Отец, не отрывая от меня глаз, сказал:

— Верно.

На заднем бампере едва ли не каждой третьей машины в Род-Айленде вы увидите красно-белую наклейку в память о жертвах одного из самых распространенных в штате преступлений: «Мою подругу Кэти Декьюбелис убил пьяный водитель», «Моего друга Джона Сиссона убил пьяный водитель». Их раздают на школьных ярмарках, во время кампаний по сбору средств, в салонах красоты, и не имеет значения, были ли вы знакомы лично с погибшим ребенком; вы прикрепляете стикер на бампер из солидарности и тайной радости, что трагедия произошла не с вами.

В прошлом году появились красно-белые наклейки с именем новой жертвы: Дена Десальво. В отличие от других жертв, с этой девочкой, двенадцатилетней дочкой судьи, я был немного знаком. Ее отец, как сообщалось, не совладал с собой во время судебного разбирательства, происходившего вскоре после похорон, и взял отпуск на три месяца, чтобы справиться с горем. Именно его по случайному стечению обстоятельств и назначили вести слушания дела Анны Фицджеральд.

По пути в Гарраи-комплекс, где находится суд по семейным делам, я размышляю, сможет ли человек, обремененный таким грузом личной трагедии, разбирать дело, в котором победа моей клиентки ускорит смерть ее сестры-подростка.

У входа стоит новый судебный пристав, мужчина с толстой, как ствол мамонтового дерева, шеей и, вероятно, соответствующими мыслительными способностями.

— Простите, — говорит он, — с животными нельзя.

— Это собака-поводырь.

Смущенный пристав наклоняется вперед и заглядывает мне в глаза. Я делаю то же, повторяя за ним.

— У меня близорукость. Пес помогает мне читать дорожные знаки.

Обойдя стража порядка, мы с Джаджем направляемся по коридору в зал суда.

Внутри препирается с секретарем мать Анны Фицджеральд. Это мое предположение, хотя на самом деле женщина ничуть не похожа на стоящую рядом с ней дочь.

— Я вполне уверена, что в данном случае судья все поймет, — заявляет Сара Фицджеральд.

Муж ждет развязки в нескольких футах от нее, стоит отдельно.

Анна замечает меня, и по ее лицу пробегает волна облегчения.

— Я Кэмпбелл Александер, — обращаюсь я к секретарю. — Что происходит?

— Я пытался объяснить миссис Фицджеральд, что мы допускаем в кабинет судьи только адвокатов.

— Я здесь, чтобы представлять интересы Анны.

Секретарь смотрит на Сару Фицджеральд:

— А кто представляет вашу сторону?

Мать Анны на мгновение теряется, потом поворачивается к мужу:

— Это все равно что ехать на велосипеде.

Муж качает головой:

— Ты уверена, что хочешь сделать это?

— Я не хочу этого делать. Мне приходится.

Слова сходятся, как зубцы на колесиках часового механизма.

— Погодите, — говорю я. — Вы адвокат?

— Да, — отвечает Сара.

Я недоуменно гляжу на Анну:

— И ты не упомянула об этом?

— Вы не спрашивали, — шепчет та.

Секретарь выдает нам формы заявления об участии в процессе и вызывает шерифа.

— Верн, — улыбается Сара, — как приятно снова видеть тебя.

О, становится все интереснее!

— Привет! — Шериф целует ее в щеку, пожимает руку мужу. — Брайан…

Значит, она не только сама адвокат, у нее под рукой еще и все слуги общества.

— Воссоединение семьи закончилось? — спрашиваю я, и Сара выкатывает глаза, глядя на шерифа, мол: «Этот парень придурок, но что поделаешь?» — Оставайся здесь, — говорю я Анне и иду вслед за ее матерью к кабинету судьи.

Судья Десальво — невысокий человек со сросшимися бровями, любитель кофе со сливками.

— Доброе утро, — произносит он. — Почему с собакой?

— Это собака-поводырь, Ваша честь.

Не успевает он продолжить тему, как я завожу непринужденную беседу, какими отмечена каждая встреча в суде в Род-Айленде. Штат у нас маленький, еще меньше сообщество служителей закона. Ваша помощница без диплома юриста вполне может оказаться племянницей или невесткой судьи, с которым вы встречаетесь, и это не только вероятно, но, скорее всего, так и есть. Пока мы разговариваем, я поглядываю на Сару, которой нужно разобраться, кто из нас участвует в этой игре, а кто нет. Может, она и была адвокатом, но не в течение тех десяти лет, что я занимаюсь этим делом.

Сара нервничает, теребит край блузки. Судья Десальво замечает ее состояние.

— Я не знал, что вы снова практикуете.