Джоди Пиколт – Ангел для сестры (страница 10)
Анна
Для меня обычное дело — притворяться, что я прохожу сквозь эту семью на пути к своей настоящей. Это не так уж трудно, правда: здесь есть Кейт — точная копия моего отца, Джесс — точная копия матери и я — собрание рецессивных генов, сложившееся непонятно как. В больничном кафе, поедая резиновую картошку фри и красное желе, я перевожу взгляд со столика на столик, думая, что мои настоящие родители могут находиться совсем рядом. Они расплачутся в умилении, что нашли дочурку, и увезут меня в наш замок в Монако или Румынии, и дадут мне горничную, которая будет пахнуть, как свежее постельное белье, и купят бернского зенненхунда, и обеспечат личной телефонной линей. Первой, кому я позвоню, чтобы похвастаться своей новой счастливой судьбой, будет Кейт.
Кейт делают диализ три раза в неделю, каждая процедура длится два часа. Ей ставят катетер, который повторяет линию подключичной вены и торчит всегда из одного и того же места в груди. Его подключают к аппарату, который выполняет работу вместо почек Кейт. Кровь Кейт (точнее, моя кровь, если вам интересно вникать в детали) покидает тело через одну иглу, очищается и затем вливается обратно через другую. Сестра говорит, что это не больно, просто скучно. Кейт обычно берет с собой книгу или CD-плеер с наушниками. Иногда мы играем с ней в игры. «Иди в коридор и расскажи мне про первого красивого парня, которого встретишь, — инструктирует она, или: — Проследи за вахтером, который шарится по Интернету, и узнай, чью фотку в голом виде он скачивает». Когда Кейт прикована к постели, я — ее глаза и уши.
Сегодня она читает журнал «Аллюр». Не знаю, замечает ли моя сестра, что прикасается пальцами к моделям с V-образными вырезами в тех местах, где у нее катетер, а у них нет.
— Ну, — вдруг произносит мама, — это интересно. — Она машет взятым со стойки в коридоре буклетом. — «Вы и ваши новые почки». Оказывается, старую почку не удаляют! Просто вставляют новую и присоединяют ее к системе.
— Какая мерзость, — говорит Кейт. — Представьте, что ваше тело вскрывают и патологоанатом видит вместо двух почек три.
— Думаю, тут важно то, что патологоанатому не придется вскрывать твое тело в ближайшее время, — отзывается мама.
Воображаемая почка, которую она обсуждает, в данный момент находится в моем теле.
Я тоже прочла брошюрку.
Донорство почки считается относительно безопасной хирургической операцией, но, если вы спросите меня, тот, кто это написал, должно быть, сравнивал упомянутую процедуру с пересадкой сердца или удалением опухоли головного мозга. По-моему, безопасная операция — это такая, когда, войдя в кабинет врача, ты все время находишься в сознании и вся процедура занимает не больше пяти минут, как при удалении бородавки или прочистке кариозной полости. Когда отдаешь почку, приходится провести ночь перед операцией в больнице, голодать и принимать успокоительное. Тебе делают анестезию, а это риск возникновения инсульта, сердечного приступа и проблем с дыханием. Четырехчасовая хирургическая операция — это не прогулка в парке, к тому же у вас есть один из трех тысяч шансов умереть на операционном столе. Если этого не случится, вы проведете в больнице от четырех до семи дней, а на полное восстановление уйдет от четырех до шести недель. К тому же тут не учитываются отдаленные последствия: увеличение риска возникновения проблем с давлением, сложностей с протеканием беременности; при этом вам будет рекомендовано воздерживаться от занятий, при которых ваша единственная оставшаяся почка может пострадать.
Кроме того, когда вам удаляют бородавку или лечат кариес, выигрываете от этого только вы.
В дверь стучат, и в палату заглядывает знакомое лицо. Верн Стакхаус — шериф, а значит, член того же сообщества людей, служащих обществу, что и мой отец. Он часто заходит к нам домой сказать «привет» или оставить для всех нас рождественские подарки: недавно он спас задницу Джесса — вытащил его из передряги и привел домой, вместо того чтобы отдать в руки судебной системы. Когда живешь в семье, где есть умирающий ребенок, люди относятся к тебе снисходительно.
Лицо Верна похоже на суфле — прогибается в самых неожиданных местах. Кажется, он не уверен, можно ли ему войти.
— Гм… — призноосит он. — Привет, Сара!
— Верн! — Мама встает. — Что ты делаешь в больнице? Все в порядке?
— О да, в порядке. Я тут по делу.
— Оформляешь бумаги, наверное.
— Мм… — Верн переминается с ноги на ногу и засовывает руку за полу пиджака, как Наполеон. — Мне очень неприятно, Сара, — бормочет он и вынимает какой-то документ.
Кровь покидает мое тело, как у Кейт. Я не могу пошевелиться, даже если бы хотела.
— Что за… Верн, меня привлекают к суду? — Мама говорит очень тихо.
— Слушай, я сам их не читаю. Только раздаю. И твое имя, оно появилось в моем списке. Если… гм… я чем-нибудь… — Он не заканчивает фразу и, сжав в руке головной убор, ныряет обратно за дверь.
— Мам? — спрашивает Кейт. — Что происходит?
— Понятия не имею. — Она разворачивает бумаги.
Я стою достаточно близко и читаю через ее плечо: «ШТАТ РОД-АЙЛЕНД и ПРОВИДЕНС ПЛАНТЕЙШНС, — написано в верхней строке официальнейшим образом. — СУД ПО СЕМЕЙНЫМ ДЕЛАМ ОКРУГА ПРОВИДЕНС. ПО ДЕЛУ АННЫ ФИЦДЖЕРАЛЬД, ТАКЖЕ ИЗВЕСТНОЙ КАК ДЖЕЙН ДОУ[7].
ХОДАТАЙСТВО О МЕДИЦИНСКОЙ ЭМАНСИПАЦИИ».
«О черт!» — думаю я. Щеки у меня горят, сердце колотится. Чувствую себя, как в тот раз, когда директор прислал домой дисциплинарное уведомление, потому что я нарисовала на полях в тетради по математике карикатуру на миссис Тухей с огромной задницей. Нет, вычеркните это, на самом деле в миллион раз хуже.
Мама поднимает лицо и шепчет:
— Анна, что это такое?
У меня живот будто сжался в кулак. Вот оно! Я мотаю головой. Что ей сказать?
— Анна! — Она делает шаг ко мне.
За спиной у нее вскрикивает Кейт:
— Мама, ой, мама… больно, позови сестру!
Мать наполовину оборачивается к ней. Кейт лежит на боку, волосы свесились на лицо. Думаю, сквозь них она смотрит на меня, но точно сказать не могу.
— Мама-а, — стонет Кейт, — пожалуйста.
Мгновение родительница мечется между нами, как мыльный пузырь. Переводит взгляд с меня на Кейт и обратно.
Сестре больно, а я чувствую облегчение. Как это характеризует меня?
Последнее, что вижу, выбегая из комнаты: моя мать жмет и жмет на кнопку вызова помощи, как на взрыватель бомбы.
Прятаться в кафе, холле или в любом другом месте, где меня станут искать, бесполезно. Поэтому я поднимаюсь по лестнице на шестой этаж в родильное отделение. В холле только один телефон, и тот занят.
— Шесть фунтов одиннадцать унций, — говорит мужчина и улыбается так широко, что кажется, лицо у него лопнет. — Она прекрасна!
Делали ли так мои родители, когда я появилась на свет? Посылал ли мой отец сигналы дымом, пересчитывал ли пальчики у меня на руках и ногах, уверенный, что лучшего числа не найти во всей Вселенной? Целовала ли меня мама в макушку? Отказывалась ли передавать акушерке, чтобы меня вымыли? Или они спокойно оставили свое дитя в чужих руках, так как главный приз был запрятан между моим животом и плацентой?
Новоиспеченный отец наконец вешает трубку и смеется без всякой причины.
— Поздравляю, — говорю я, хотя на самом деле мне хочется сказать: забирай свою малышку и держи ее крепко, прицепи луну на край кроватки и напиши ее имя среди звезд, чтобы она никогда и ни за что не поступила с тобой так, как я со своими родителями.
Звоню Джессу и прошу забрать меня. Через двадцать минут он подъезжает к главному входу. Исполняющий обязанности шерифа Верн Стакхаус уже проинформирован о моем исчезновении и ждет у дверей, когда я выйду.
— Анна, твоя мама сильно беспокоится. Она вызвала твоего отца. И он поставил с ног на голову всю больницу.
Я делаю глубокий вдох.
— Тогда вы лучше сходите и скажите им, что со мной все в порядке, — говорю я и заскакиваю в машину к брату, который услужливо распахнул для меня дверцу.
Джесс отваливает от поребрика и закуривает, хотя мне доподлинно известно: он заверял маму, что бросил. Врубает музыку, постукивает ладонью по рулю. Только съехав с шоссе на повороте к Верхнему Дерби, мой братец выключает радио и сбавляет скорость.
— Ну что? Она взбесилась?
— Вызвала отца с работы.
В нашей семье считается страшным грехом отрывать отца от службы, так как она связана с экстренными вызовами по неотложным делам. Какие сравнимые с этим кризисы могут случиться у нас?
— В последний раз она вызывала отца с работы, когда Кейт поставили диагноз, — сообщает мне Джесс.
— Отлично. — Я складываю на груди руки. — Теперь я чувствую себя гораздо лучше.
Джесс молча улыбается, выпускает изо рта колечко дыма и говорит:
— Добро пожаловать на темную сторону, сестренка.
Они врываются в дом словно ураган. Кейт едва успевает взглянуть на меня, отец тут же отправляет ее наверх, в нашу комнату. Мама швыряет на полку сумочку, припечатывает сверху ключи от машины и топает ко мне.
— Хорошо, — говорит она, голос ее натянут, как струна, вот-вот сорвется. — В чем дело?