Джоанна Миллер – Восьмерки (страница 15)

– Мне тоже не впервой, – говорит Марианна. – Только, пожалуйста, не расспрашивайте.

Все три девушки удивленно переглядываются, и на душе у Марианны неожиданно становится легче.

– Неужели я одна такая? – спрашивает Беатрис.

– В кои-то веки Беатрис знает о чем-то меньше, чем остальные. Бывают в жизни огорчения, Спаркс, – усмехается Отто.

– Бедная мисс Страуд! Я должна подойти к ней, – говорит Марианна, но тут же на нее нападает смех.

Это какой-то совершенно неудержимый рефлекс – словно в организм проникла частичка того безумия, которому она только что была свидетельницей. Подруги смотрят на нее как на сумасшедшую, а потом тоже начинают смеяться. И вот уже все они заходятся в безудержном, истерическом, захлебывающемся, мучительном, щекочущем горло смехе.

К тому времени, как мисс Страуд подходит к расстеленному для пикника пледу, девушки уже сыты. Смущенные тем, что не подошли к ней, они суетливо, путано бормочут извинения. Дора смотрит, как их сопровождающая неловко усаживается на землю в своем корсете и старомодных юбках, и ей становится стыдно: они не догадались захватить с собой что-нибудь, на что она могла бы сесть. Платье мисс Страуд спереди все заляпано темными влажными пятнами мочи. От нее исходит слабый запах аммиака.

– Дать вам воды, мисс Страуд? – спрашивает Дора.

Руки у мисс Страуд дрожат. Серебряная булавка с головкой в виде цветка барвинка, приколотая к ее плечу, выскальзывает и падает на плед, похожая на какого-то экзотического муравья.

– Простите, если мы… – начинает Беатрис.

– Когда-то и я была молода. Считала, что только мой взгляд на мир имеет значение. Что я особенная, – фыркает мисс Страуд.

Дора косится на Отто – та закатывает глаза.

– Вы, возможно, смотрите на меня с жалостью, но и я смотрю с жалостью на вас. Поколение, придавленное виной, раненое поколение… – Мисс Страуд достает из сумочки носовой платок и сморкается. – Грустно, очень грустно.

– Жаль, что так получилось с вашим платьем, – вставляет Дора.

– Мы не над вами смеялись, мисс Страуд, уверяю вас, – поспешно добавляет Беатрис.

– Хотите чего-нибудь поесть? – спрашивает Марианна.

Меж тонких бровей мисс Страуд блестят бисеринки пота.

– Я ничего не хочу.

– Кажется, пора домой. – Марианна глядит на Дору, та пожимает плечами.

Отто пинает плед.

– Ну вот еще, – говорит она. – Мы же всего час назад пришли.

– Действительно, пора. Помогите мне подняться. – Мисс Страуд вытягивает руки, напоминая портновский манекен.

Дора с Марианной вдвоем ставят ее на ноги. Мисс Страуд вытирает глаза и лоб платком, нащупывает свою сумку и, шаркая ногами, идет прочь через парк.

– Она расстроилась. Пойдемте лучше за ней, – предлагает Дора, убирая еду.

То, что сказала мисс Страуд, – это же правда? Они все искалечены. Но она не может позволить себе думать так, иначе просто сойдет с ума. К тому же всегда есть кто-то, кому еще хуже. Какое право она имеет жалеть себя? Нужно сказать спасибо, что не сидит в инвалидном кресле. И все же хорошо бы однажды взглянуть на небо, на картину, на цветок и полюбоваться ими просто так, не испытывая ни ужаса, ни стыда. Но в этом дивном новом мире, как она успела понять, чувство вины растворено повсюду, неотвязное и неизбежное, как воздух.

– Завидует, ведьма старая, – ворчит Отто, хватая плед за один угол.

Серебряная булавка отлетает к кромке воды.

– Булавка… – охает Дора.

– Да бросьте вы ее, – рявкает Отто.

Зубы у нее так крепко сжаты, что на щеках подрагивают мускулы. Она поднимает с земли велосипед, запихивает плед в корзинку и стремительно катит прочь. Дора торопливо обшаривает высокую траву в поисках булавки, но не может ее найти. Она не понимает, почему Отто так расстроилась из-за преждевременно закончившейся прогулки, но собирает свои вещи и спешит за ней.

После ужина они снова, как обычно, собираются в комнате Отто.

– Думаю, мы все заслужили по бокальчику, – говорит Отто, подавая шампанское на изящных стеклянных блюдцах.

Никто не отказывается, хоть это и против правил. Выпивают по бокалу, по второму… В общем, пьют и пьют, почти без разговоров, и Дора чувствует, как приятно тяжелеют язык и нижняя челюсть.

Молчание нарушает Марианна:

– Я никак не могу перестать думать об этом бедняге.

Она морщится, делая глоток, но пить не перестает.

– А с виду был совершенно нормальный, – замечает Беатрис. Она сидит на полу и листает журнал «Пан». – Мозг – такая странная, хрупкая штука. Мой отец читал статью о человеке, у которого после войны развилось отвращение к газетам. Чуть только в руки возьмет или запах почувствует, как его дрожь пробирает от страха.

– Наверняка и с телеграммами бывает то же самое, – говорит Дора, и, хотя перед глазами у нее тут же встает образ матери в холле Фэйрвью, прижимающей к груди телеграмму, на этот раз она ничего не чувствует. Какое же облегчение – вырваться из дома после этих двух лет, разговаривать с женщинами, которые ее всерьез слушают, которые смотрят на мир совершенно иначе, чем ее мать.

– Жизнь ужасно коротка, а человеческое тело такое непрочное. Удивительно, что мы вообще еще здесь, – добавляет она, проводя указательным пальцем по выгравированному на бокале греческому меандру. Кончик пальца покалывает.

Отто поворачивается к ней, прищурившись.

– Что там происходит в вашей невозможно очаровательной головке, Гринвуд?

– Вы не беспокоитесь о том, удастся ли вам выйти замуж? – спрашивает Дора. – Моя мать только поэтому и согласилась отпустить меня сюда – потому что здесь мужчин больше, чем женщин. Сказала, что это мой последний шанс.

Этот невысказанный вопрос, долго висевший между ними, постоянно тяготил ее – и шампанское, кажется, заставило его вырваться наружу.

– Я и не хочу, – отвечает Марианна. – Теперь уже не хочу.

– Я уж лучше не выйду замуж вовсе, чем свяжу жизнь с каким-нибудь идиотом, – заявляет Отто, откинувшись в кресле, запрокинув голову и закрыв глаза.

– Если я не выйду замуж, мне придется жить с родителями, а когда они умрут, близнецы не захотят терпеть меня в доме, – вздыхает Дора.

Отто поглаживает ее по подбородку.

– К тому времени у вас уже борода вырастет.

– Не могу я жить с мамой. Не могу, и все, – признается Дора.

– По статистике, две из нас останутся старыми девами. Но я не думаю, что это будете вы, Дора, – искренне говорит Беатрис. – Слишком уж вы… цветущая.

Остальные разражаются смехом.

– Цветущая или нет, но, если верить газетам, мне одна дорога – миссионером в одну из колоний, – отвечает Дора.

– В Канаду, – добавляет Марианна и тихонько икает.

– Вам не обязательно жить с родителями, вы можете делать все, что захотите. Работать, снимать комнату, самостоятельно оплачивать свои счета. – Беатрис растягивается на полу и подкладывает под голову бархатную подушечку с бахромой. – В Лондоне многие женщины…

– А я не хочу быть независимой женщиной, – перебивает Дора. – Я хочу быть матерью, женой, хочу иметь большой уютный дом.

– Учительницей, – вставляет Марианна. – Таков мой план. У нас ведь не вечно будет пасторский доход.

– Дора, вы можете жить со мной, – предлагает Отто. – Две старые девы, поселимся в избушке в чаще леса и будем пугать детишек своим неприглядным видом.

– Да, Отто, уж вы-то такая неприглядная, смотреть жалко, – замечает Дора.

Отто посылает ей воздушный поцелуй.

– Беспокоиться надо о таких женщинах, как Мод, вот о ком, – говорит Беатрис.

– Мод тоже может поселиться с нами в избушке, – фыркает Отто.

Дора встает и тянется к бутылке, стоящей на каминной полке.

– Знаете, меня здесь не было бы, если бы мой брат остался жив. Папа и думать бы об этом не захотел, но гибель Джорджа совсем его подкосила, – говорит она, неумело наливая себе шампанское. – Как же меня злят эти правила: в комнаты можно заходить только братьям, только братья могут покатать девушку на лодке. У нас больше нет никаких братьев, черт возьми, и даже если бы мой брат захотел зайти ко мне в комнату или покатать меня на лодке, то катать было бы некого – меня здесь не было бы.

– Сядьте-ка, Гринвуд, пока не упали. – Отто усаживает ее рядом с собой на ковер.

– Мы должны использовать все возможности. Это все, что в наших силах, – говорит Марианна.