Джоанн Харрис – Блаженные (страница 10)
– Ведьма! – заорала она мне. – Отравительница!
Истерия что зараза: истошный вопль перелетел через меня, точно камешек через озеро. Он набирал скорость, выискивал жертву. Ручеек ненависти разлился в мощный поток и налетел на меня, грозя захлестнуть вместе с повозкой.
С конем я едва справлялась. Нрав у него спокойный, но та девица ударила его, и он взвился на дыбы, подбрасывая вверх передние ноги с тяжелыми подковами. Девица заверещала, а я натянула поводья, чтобы конь не лягнул впередистоящих. Потребовалась вся моя сила и выдержка, но конь испугался так, что пришлось шептать ему на ухо успокоительное заклинание. Когда я управилась, девицы уже след простыл, а волны ненависти разбежались по толпе.
Тем временем над головой Лемерля сгущались темные тучи. Он что-то крикнул, да разве один человек перекричит толпу? Я была слишком далеко и, в чем дело, не разобрала. Его кобылу, от природы норовистую, охватил ужас. Сквозь конское ржание слышались вопли: «Колдун! Отравитель!» Успокоить лошадь Лемерль не мог. Как и я отрезанный от труппы, он щелкал кнутом в воздухе, отгоняя беснующихся. Тут ось его старой повозки не выдержала и сломалась. Повозка рухнула, и десятки рук тотчас за нее схватились, не обращая внимания на кнут Лемерля. Черный Дрозд попался и упорхнуть уже не мог. В лицо ему полетел ком земли, сильные руки стащили с козел. Городской чиновник попробовал вмешаться. Я с трудом расслышала крики «Хватит! Прекратите!» – видно, в толпе не все жаждали крови.
Все это время я истошно вопила – хотела отвлечь внимание от Лемерля, а сейчас погнала коня вперед, невзирая на беснующихся. Лемерль заметил меня и ухмыльнулся, но тут толпа сомкнулась и скрыла его из вида. Судя по звукам, Лемерля отчаянно тузили и тащили прочь.
Я бы и пешком за ним бросилась, но сильно отстала, да еще Леборн, прятавшийся в недрах повозки, вцепился мне в руку.
– Не глупи, Жюльетта! – прошипел он. – Не поняла, что здесь творится? Неужели ничего не слышала?
– Лемерль… – пролепетала я, затравленно на него глядя.
– Лемерль себя в обиду не даст. – Леборн стиснул мою руку еще крепче. Хватка у него железная, даром что карлик. – Только послушай!
Я вслушалась. Теперь крик стал ритмичным и сопровождался притопыванием – толпа точно скандировала имя любимой актрисы: «La peste! La peste!»
Лишь тогда я сообразила. Вспышка страха, упавший монах, обвинения в колдовстве… Леборн заметил, как я изменилась в лице, и кивнул. Мы смотрели друг другу в глаза и молчали. Вокруг нас вопили все громче и громче.
«La peste!»
Чума.
10. 16 июля 1610
Толпа наконец-то рассеивалась, а я никак не могла успокоить перепуганного коня. Буффон придержал своего и поравнялся со мной. Повозка Эрмины едва не перевернулась на мосту, а сама она стояла, беспомощно глядя на сломанное колесо. Других наших видно не было: не то угодили в руки беснующейся толпы, как Лемерль, не то сбежали.
Увещевания Леборна я пропустила мимо ушей и, соскочив с повозки, бросилась за процессией. Половина носильщиков уже скрылась, оставшиеся пытались пристроить платформу с Богоматерью у большого мраморного фонтана, который занимал почти всю площадь. Средь дороги валялись трупы: кого затоптали, кого задавили. Вот опрокинутая повозка Лемерля. Где же ее хозяин, живой или мертвый?
– Mon père! – обратилась я к священнику, старательно изображая спокойствие. – Не знаете, что тут стряслось? На этой повозке ехал мой друг.
Священник молча буравил меня взглядом. Его лицо побурело от пыли.
– Умоляю вас, скажите! – Я едва не срывалась на истерику. – Он не сделал ничего плохого, только защищался!
– Будь покойна, твой дружок получит по заслугам, – с издевкой процедила женщина в черном, одна из носильщиков Богоматери.
– Что?!
– И он, и вся его братия.
Я едва ее понимала: так грубо звучал местный говор.
– Мы видели, как вы отравляете колодцы. И знамения видели.
За ее спиной из проулка выступил Чумной Доктор, его развевающийся плащ хлопал о стену. Женщина в черном увидела его и, таясь от меня, сделала пальцами знак-рогатку.
– Послушайте, я лишь хочу разыскать друга. Куда его уволокли?
– А сама как думаешь? – издевательски засмеялась женщина. – В суд, конечно! Теперь не сбежит. Никто из вас, чумных, не скроется!
– Что за чушь! – выпалила я. Вероятно, прозвучало угрожающе, потому что женщина отскочила, тыча в меня дрожащими пальцами.
– Miséricorde! Господь да спасет меня!
– Сейчас проверим! – пообещала я и шагнула к ней. На плечо мне легла рука Чумного Доктора, длинноносая маска приглушала его голос.
– Успокойся и слушай меня.
Я пыталась вырваться, но Доктор держал меня неожиданно крепко.
– Здесь небезопасно, – прошипел он. – Месяц назад на этой самой площади судья Реми[11] спалил четырех ведьм. На брусчатке до сих пор осталась жирная сажа.
Этот бесстрастный голос я уже где-то слышала.
– Мы встречались?
– Тихо! – Доктор отвернулся, едва шевеля намалеванными губами.
– Мы точно встречались! – заявила я. Тонкая, кривоватая, как старый шрам, линия рта казалась знакомой. А еще запах его пыльного плаща… – Встречались ведь?
Из-под носатой маски раздраженно зашипели.
– Господи Боже мой! – Да, я, несомненно, слышала этот голос раньше, этот четкий отрывистый выговор человека, владеющего многими языками. Доктор снова ко мне повернулся, и я увидела его глаза, печальные и мудрые, как у старой мартышки в клетке. – Они ищут виноватого, – пошелестел он. – Уезжай сейчас же. Не вздумай остаться на ночь!
Разумеется, Доктор говорил дело. Комедианты, скитальцы и цыгане – удобнейшие козлы отпущения, какая бы беда ни пришла – неурожай, непогода, голод или чума. Я усвоила это четырнадцатилетней, во Фландрии, а три года спустя, в Париже, закрепила. Леборн знал это давно, а Рико понял слишком поздно. Порой чума преследовала нас во время странствий по королевству, но, казалось, ужасы закончились. Ныне болезнь губила лишь старых и немощных, но в Эпинале она стала последней каплей в огромной чаше бед. У коров нет молока, у собак бешенство, урожай пропал, фрукты сгнили, август принес невиданную жару. Кого-то следовало призвать к ответу. Какая разница, что это глупость? Какая разница, что быстрее чем за неделю чума не убивает, а мы приехали час назад. Какая разница, что, как ни отравляй колодцы, через воду чума не передается?
Впрочем, я уже понимала: здравый смысл в Эпинале бессилен. Местным нравилось обвинять ведьм. Ведьм да отравителей. Если так сказано в Библии, зачем искать другое объяснение?
Вернувшись к своей повозке, я не застала ни Леборна, ни Буффона, ни Эрмину. Они сбежали, забрав свое добро – кто сколько сумел. Я их не винила: Доктор дал хороший совет, но бросить Лемерля на растерзание фанатиков я не могла. Ведомая верностью или слепым девичьим увлечением, повозку я оставила на улице, коня – у фонтана, а сама проследовала за толпой к зданию суда.
Когда я пришла, там яблоку было негде упасть. Люди устроились в дверях, на лестнице, чуть ли не друг у друга на головах – только бы увидеть и услышать. Судебный пристав с трибуны старался перекричать толпу. Рядом стояли вооруженные солдаты, а меж ними – Лемерль, бледный, но не растерянный.
«Ладно хоть на ногах держится!» – подумала я. Лицо в синяках, руки связаны, но неведомый чиновник вмешался вовремя, не позволив нанести серьезных увечий. Это давало надежду, ибо означало, что кому-то город подчиняется, а этот кто-то может прислушаться к голосу разума. По крайней мере, я в это верила.
– Люди добрые! – пристав поднял свой жезл, прося тишины. – Во имя Всевышнего, дайте мне сказать!
Пристав был невысоким толстячком с роскошными усами и скорбным взглядом. Мне он очень напоминал виноградаря или торговца зерном, коих я повидала превеликое множество. Через весь зал, через головы собравшихся и лес воздетых к потолку рук я углядела, что пристав дрожит.
Вопли приутихли, но успокоились далеко не все.
– На виселицу колдуна! Смерть отравителю! – орали несколько человек.
Пристав нервно потер руки.
– Успокойтесь, добрые жители Эпиналя! – закричал он. – Никто из нас не имеет права допрашивать этого человека.
– Допрашивать?! – пролаял кто-то из глубины зала. – Мы не об этом! Сержант, тут нужны веревка да сук.
По залу прокатился ропот одобрения. Пристав махнул рукой, требуя тишины.
– Без суда людей не вешают. Этого человека еще не признали виновным. Лишь судья вправе…
– А как насчет предзнаменований? – перебил лающий голос.
– Да, как насчет них?
– Как насчет чумы?
Пристав снова призвал к спокойствию.
– Я не вправе принимать решение! – Его голос дрожал не меньше, чем руки. – Вправе только судья Реми!
Имя судьи успокоило горожан лучше всех стараний пристава: вопли сменились недовольным ропотом. Кто осенял себя крестом, кто показывал рогатку. Я перехватила смеющийся взгляд Лемерля, благо ростом была выше доброй половины собравшихся. Этот взгляд я знала слишком хорошо: видела столько раз, что и не вспомнить, – взгляд игрока, ставящего последние деньги, взгляд актера перед величайшим представлением своей жизни.
– Судья Реми. – Голос Лемерля легко разнесся по залу. – Мне рассказывали о нем как о человеке достойнейшем.
– В девяти областях перевешал две тысячи ведьм и колдунов, – объявил тот же лающий голос из глубины зала. Горожане стали оборачиваться, а Лемерль и глазом не моргнул.