Джоан Роулинг – Человек с клеймом (страница 64)

Все будет хорошо, – сказала она себе, прислушиваясь к медленному дыханию Мерфи. – Всего четыре дня.

Глава 35

Почему же ты раньше не говорил,

Не писал, не суетился? Кто виноват,

Если твое молчание оставалось непреломленным?

Роберт Браунинг

Уоринг

Страйк считал жалость к себе неоправданной тратой времени, но уныние, охватившее его на следующее утро, не отпускало. Что бы Робин ни говорила раньше о тяготах семейного Рождества, кто мог поручиться, что праздничная атмосфера не смягчит ее, когда она приедет в Мэссем? Там будут дети, рождественские службы, а может, и глинтвейн, и все будут очарованы ее невероятно привлекательным сотрудником уголовного розыска… Страйк был в Мэссеме лишь однажды, чтобы пробраться на свадьбу Робин. Что ж, ему конец, если он решится на это во второй раз.

Сейчас он сидел в своем "БМВ", наблюдая за строительным складом, до которого он проследил за безработным Плагом. Высматривая двери склада в ожидании возвращения Плага, Страйк усугублял свое уныние, размышляя о множестве других дилемм, стоящих перед ним.

Утром в "Телеграфе" появилась статья Фергюса Робертсона. Как детектив и предполагал, какой-то потрепанный кодекс чести среди журналистов помешал Робертсону раскрыть миру истинную причину, по которой Доминик Калпеппер твердо решил очернить репутацию Страйка. Однако он намекнул, что за время своей карьеры следователя Страйк нажил себе множество врагов, и полностью процитировал его слова, касающиеся его отрицания всего, что касалось Кэнди, и его пустых угроз судебного преследования. Возможно, подумал Страйк, глядя на склад, ему действительно стоит нанять адвоката. Расходы будут непомерными, но у него было неприятное предчувствие, что его опровержения будет недостаточно, чтобы навсегда забыть историю с Кэнди.

Он не собирался принимать предложение отца о финансовой помощи, которое, как он был уверен, было продиктовано желанием Рокби укрепить свой публичный имидж. Страйк считал, что Рокби нарушил территориальные границы, позвонив в его офис на Денмарк-стрит и поговорив с одним из сотрудников Страйка. Да, Робин, вероятно, была права: самым разумным было игнорировать отца, но если она вернется из Мэссема помолвленной, Страйк сочтет все предыдущие обещания аннулированными.

Тем временем Джейд, брошенная жена Ниалла Сэмпла, накануне вечером прислала ему сообщение.

Послушай, тебе больше нет смысла приезжать ко мне, потому что я больше не думаю, что Ниалл был тем человеком в магазине.

Это были плохие новости, потому что, если Робин вернется из Мэссема без кольца, поездка в Шотландию даст Страйку отличную возможность заявить о себе, а если бы они ехали только до Айронбриджа, было бы сложно оправдать ночевку в отеле. Он ответил:

Что изменило твое мнение?

Ее ответ был таким:

Я думаю, он с другой женщиной.

Страйк ответил, поинтересовавшись, не успокоится ли она, если удостоверится, что ее мужа не было в хранилище, но ответа не последовало.

Будто всего этого было мало, Страйк получил анонимный звонок на мобильный, переадресованный с офисного телефона, вскоре после того, как покинул Дэнмарк-стрит тем утром. После нескольких хриплых вдохов, сиплый голос произнес:

– Оставьте это. На нашей стороне Гау-Ту. Оставьте это.

– Что за хрень такая "гау-ту"? – переспросил Страйк, после чего звонок оборвался.

Гау-ту. После того, как неизвестный мужчина угрожал Робин в "Харродсе", Страйк больше не был склонен считать анонимного звонившего шутником, развлекающимся за счет агентства. Тем не менее, пока Робин была в безопасности в Йоркшире, его раздражало лишь то, что к уже и так качающейся стопке проблем добавился еще один раздражитель.

В ближайшем будущем Страйка не было ничего, что могло бы его обрадовать. Он бы с радостью проспал следующие три дня, но даже этого он не мог. Следующий день был кануном Рождества, а значит, нужно было пойти на вечеринку к Люси для соседей, затем провести ночь в гостевой комнате и насладиться вынужденным рождественским весельем, с его зятем Грегом, отпускающим обычные колкие замечания о жизненном выборе Страйка. Детектив обычно игнорировал их ради сестры, хотя, сидя в машине и наблюдая за складом, где Плаг делал покупки, ему пришла в голову мысль, что ударить Грега, возможно, было бы почти так же приятно, как избить Доминика Калпеппера, и он позволил себе на несколько секунд представить, как вырубает Грега над индейкой. Однако прежде чем он сможет добраться до рождественского обеда, ему предстояло встретиться с Сашей Легардом в Национальном театре, и эта перспектива пробудила в Страйке воспоминания о его покойной невесте, от которых он, находясь в ослабленном эмоциональном состоянии, не мог отделаться.

Отношение Шарлотты к своему сводному брату Саше, да и ко всей семье, всегда колебалось между двумя крайностями. Большую часть жизни она проклинала их всех и заявляла, что ненавидит и боится Хеберли-хауса, величественного дома, в котором провела большую часть детства, и где ее мать и отчим устраивали экстравагантные, заполненные наркотиками вечеринки, на одной из которых десятилетняя Шарлотта случайно приняла ЛСД. Она настаивала на том, что презирает условности своего класса, винила в своих несчастьях школы-интернаты и родственников и утверждала, что теперь, освободившись от них, хочет от жизни только простых удовольствий и настоящего человеческого общения. Именно эту часть Шарлотты Страйк одновременно любил и жалел, и которую в начале их романа он позволял себе считать "настоящей" Шарлоттой.

Однако с возрастом и опытом он невольно осознал, что любимая им женщина – хамелеон, что она многогранна и часто склонна к манипуляциям, в ней таится множество других сущностей, столь же реальных, как и его любимая часть. Перепады между этими разными сторонами ее личности происходили неожиданно; внезапно развлечения, которые Страйк мог себе позволить на зарплату военного полицейского, казались ей скучными и ограничивающими, и она объявляла о желании провести роскошный выходной на скачках с шампанским и крупными ставками или съездить в Марракеш с друзьями из высшего общества, включая "Саши" и "Вала", потому что "давай, дорогой, будет весело", а потом насмехалась над Страйком за его нерешительность и буржуазную зацикленность на экономии и честности.

– О, конечно, Саши – ужасный лицемер, – сказала однажды Шарлотта, смеясь, когда Страйк выдвинул это обвинение против ее сводного брата после званого ужина, на котором Саша и другой богатый актер рассуждали о социализме, поедая третье блюдо. – Мы все знаем, что он голосует за тори, и нет такой хитрости в уклонении от налогов, от которой он бы отказался. Успокойся, дорогой, ты слишком серьезно относишься к таким вещам.

Во время маниакальных эпизодов, которые время от времени охватывали Шарлотту, она задавалась вопросом, почему Страйк так заботится о том, чтобы публичный образ совпадал с частной моралью, если человек при этом интересный и стильный. Зачем ему раздражать и смущать всех придирками, основанными на собственном опыте бедности и нищеты? И возникали споры, в ходе которых она обвиняла Страйка в скупости и отсутствии радости, а если он напоминал ей о том, что она говорила за несколько дней или даже часов до этого о своей ненависти к двойным стандартам, лицемерию и материализму, следовал внезапный взрыв ярости: она метала в него дикие обвинения – что он ее ненавидит и презирает, считает пустой и поверхностной, – а затем следовали либо саморазрушительное пьянство, либо швыряние предметами, а чаще и то, и другое.

Единственным членом семьи, к которому Шарлотта никогда, ни при каких обстоятельствах, не испытывала любви, была ее мать. Оба родителя, желавшие сына после старшей сестры, считали Шарлотту лишней. Страйк всегда видел от Тары лишь презрение и недоброту, которые, как он всегда считал, были обусловлены их близким внешним сходством: самовлюбленная Тара ненавидела видеть свою утраченную юную красоту, подмигивающую ей над завтраком. Никогда, ни до, ни после, он не видел, чтобы родитель и ребенок ненавидели друг друга так, как Тара и Шарлотта, и он приписывал большую часть психической нестабильности Шарлотты детству, полному пренебрежения, которое порой доходило до открытого насилия.

Скрытый материнский инстинкт Тары наконец пробудился с появлением Саши, плодом ее третьего брака. Тара обожала своего единственного сына, совершенно довольная тем, что видела свои черты в мужском обличье, и он стал единственным человеком, о котором гедонистичная, глубоко эгоцентричная Тара заботилась так же сильно, как о себе. В результате Саша был единственным человеком в семье Шарлотты, где царили пьянство и наркотики, кто мог искренне сказать, что его детство прошло в полном счастье.

Конечно, это была не вина Саши, и Страйк его не винил. Его обида проистекала из того, как Саша вел себя, когда стал достаточно взрослым, чтобы заметить бессердечие Тары к его сестре. Саша был единственной живой душой, которая могла бы хоть как-то вмешаться, но попытки самоубийства Шарлотты и ее пребывание в психиатрических клиниках всегда оставались незамеченными ее сводным братом, который никогда не навещал ее, не звонил и не упоминал ни об одном из них после того, как они проходили. Когда Шарлотта чувствовала себя хорошо, Саша был рад общению с ней, потому что она была остроумной и украшала любую компанию. В противном случае, по мнению Саши, Шарлотты, казалось, не существовало.