Джоан Линдси – Пикник у Висячей скалы (страница 28)
— Эдит! Перестань издавать этот ужасный звук! Бланш! Юлианна! Тихо! Все — тихо!
Слишком поздно, слабый голос властедержащей никто не услышал — тлеющие чувства, долго скрываемые под тяжестью серого порядка и тайных опасений, взвились пламенем.
На крышке пианино стоял маленький латунный гонг, обычно служивший для призыва к порядку. Приложив всю силу своей стройной руки, Мадмуазель ударила в него. Младшая воспитательница отступила за табурет для фортепьяно.
— Бесполезно, Мадмуазель. Они не заметят ни гонг, ни что-либо ещё. Класс полностью вышел из-под контроля.
— Постарайтесь выбраться из комнаты через боковую дверь, чтобы они вас не заметили и приведите директрису. Это опасно.
Младшая воспитательница усмехнулась:
— Вы боитесь, не так ли?
— Да, мисс Ламли. Очень боюсь.
Над морем толкающихся плеч и голов, в окружении смеющихся и рыдающих девочек стояла Ирма — пучок алых перьев на шляпке дрожал, поднимаясь и падая раненой птицей. Голос зла клокотал по мере того как усиливалось буйство.
Годы спустя, когда мадам Монпелье рассказывала внукам странную историю о панике в австралийском классе — «50 лет назад, mes enfants, но мне всё ещё это снится», — сцена принимала очертания кошмара. Grandmère[20] вероятно путала её с одной из тех чудовищных гравюр о Французской революции, так сильно напугавших её в детстве. Она вспоминала ужасные чёрные спортивные панталоны, инструменты пыток гимнастического зала, искаженные от истерики лица учениц, растрёпанные космы и клешнеподобные руки.
— Каждую секунду я думала, что они сорвутся и разорвут её в клочья. Месть, бессмысленное, жестокое мщение. Вот чего они хотели… Теперь я всё поняла. Отомстить этому прекрасному маленькому созданью, которое стало невинной причиной стольких страданий…
Сейчас, в погожий мартовский день 1900 года, молодой французской учительнице Диане де Пуатье нужно было столкнуться с ужасной реальностью и как-то справиться с ней своими силами. Подобрав широкие шелковые юбки, она легко спрыгнула с помоста и направилась к толкающейся группе. Что-то подсказало ей идти мерными шагами с высоко поднятой головой.
Тем временем поникшая и совершенно ошарашенная Ирма была на грани удушья. Чувствительную Ирму, не переносящую все женские ароматы и уверявшую, что она слышит запах мятных леденцов мисс Ламли на расстоянии шести футов, по непонятной причине окружили гневные лица, находившиеся в отвратительной близости к её собственному. Совершенно расплывшийся перед глазами маленький курносый нос Фанни втягивал воздух как терьер, выставив наружу щетинистые волоски. Распахнутый пещерой рот с золотым зубом — скорее всего, Джулианны, — показывал сочащийся слюной язык. Их жаркое кислое дыхание накатывало на её щёки. Разгорячённые тела наседали на нежную грудь. От страха она закричала и тщетно попыталась их оттолкнуть. Где-то на заднем плане появилось лунообразное бестелесное лицо:
— Эдит! Ты!
— Да, милая я.
В новой роли зачинщика Эдит была вне себя, самодовольно маша коротким, толстым указательным пальцем.
— Давай, Ирма, расскажи нам. Мы ждали достаточно.
Началась толкотня и бормотание.
— Да, Эдит права. Ирма… расскажи нам.
—
— О Висячей скале, — сказала Эдит, пробиваясь в перёд. — Мы хотим знать, что случилось с Мирандой и Мэрион Куэйд.
Молчаливые новозеландские сёстры, редко говорившие внятно, громко добавили:
— Никто в этой крысиной дыре ничего нам не говорит!
— Миранда! Мэрион Куэйд! Где они? — присоединились другие голоса.
— Я
Неожиданно набравшись сил, хрупкая Мадмуазель протолкнулась сквозь плотные, как зажимы, ряды, и стала рядом с Ирмой, взяв её за руку.
— Дурочки! — закричала она слабым французским голоском. — Совсем из ума выжили? У вас есть сердце? Как бедная Ирма может сказать то, чего не знает?
— Всё она прекрасно знает, только не говорит. Кукольное лицо Бланш было разъярённо-красным под взъерошенными кудрями. — Ирме нравится иметь взрослые секреты.
Большая голова Эдит закивала, как китайский болванчик.
— Тогда
— Эдит Хортон! Ты глупая лгунья!
Рука Мадмуазель лихо ударила Эдит по щеке.
— Пресвятая Богородица, — взмолилась вслух француженка.
Розамунд, не принимавшая в этом всём участия, тоже молилась. Святому Валентину — единственному известному ей святому. Миранда любила святого Валентина, она верила в силу любви ко всему живому.
— Святой Валентин. Я не знаю, как правильно тебе молиться… дорогой святой Валентин сделай так, чтобы они оставили Ирму в покое и любили друг друга ради Миранды.
К доброму святому Валентину, традиционно занимавшемуся довольно легкомысленными романтическими делами, бесспорно, не часто обращались с такими срочными и невинными молитвами. И кажется справедливым отнести на его счёт такое быстрое и практичное решение: улыбающийся посланник небес в облике ирландца Тома. С разинутым ртом, победоносно крепкий и мужественный он стоял в дверях гимнастического зала. Милый, счастливый беззубый Том, только что вернувшийся от дантиста из Вуденда, был очень обрадован, несмотря на ноющую челюсть, увидеть маленьких бедняжек хоть немного оживлёнными. Почтительно улыбаясь во весь рот Мадмуазель, Том ждал подходящего случая вклиниться в оживление (с чего бы они ни было) и передать мисс Ирме сообщение от Бена Хасси.
Появление Тома вызвало секундную заминку, головы повернулись в его сторону и Ирме удалось высвободиться. Розамунд встала с колен, Эдит прижала руку к горящей щеке. Посланник передал любезный привет от мистера Хасси и что, если мисс Леопольд хочет успеть на мельбурнский экспресс ей стоит поторопиться, добавив от себя лично: «Удачи вам, мисс, от меня и всех на кухне». Вот так, просто и быстро, всё кончилось. В былой организованной манере девочки расступились, дав Ирме пройти, и Мадмуазель слегка поцеловала её в щеку.
— Твой зонтик висит в холле, ma chérie[21]. Au revoir[22], мы ещё встретимся.
(Ах, но так никогда… больше никогда, моя голубка)
В её сторону раздавались безразличные слова прощаний, когда она шла с прежней запоминающейся грацией в сторону дверей гимнастического зала. Переполненная бесконечным состраданием к печали о неразгаданном и так никогда и не объяснённому, она обернулась, махнула ручкой в перчатке и слабо улыбнулась. Так, Ирма Леопольд покинула колледж Эпплъярд и их жизни.
Мадмуазель посмотрела на часы.
— Девочки, сегодня мы задержались.
Всегда слабоосвещённый гимнастический зал быстро темнел.
— Сразу же идите в свои комнаты и смените эти ужасные спортивные штаны на что-нибудь более милое к сегодняшнему ужину.
— Можно мне надеть розовое? — спросила Эдит.
— Ты можешь надеть всё что пожелаешь, — резко глянула на неё воспитательница.
Задержалась одна Розамунд.
— Мадмуазель, мне помочь вам прибрать в классе?
— Нет, спасибо, Розамунд. У меня разболелась голова и мне хотелось бы побыть немного одной.
Дверь в пустую комнату затворилась. Только сейчас она вспомнила, что Дора Ламли так и не привела директрису.
Непросто с достоинством выйти из согнутого положения, находясь в узком чулане с глазом у замочной скважины. Миленькое дельце! Посчитавшая разумным наконец выйти из убежища, Дора Ламли не могла поверить своим ушам.
— Вот так-так! Храбрая гадинка вылезла из норы!
На сухих губах Доры Ламли выступила капля слюны.
— Мадмуазель, это оскорбительно!
Диана, тщательно собирая ноты, бросила на младшую воспитательницу презрительный взгляд.
— Стоило догадаться! Вы ведь даже не пытались передать директрисе моё сообщение, не так ли?
— Было слишком поздно! Кто-то меня бы заметил… казалось, лучше остаться здесь и переждать.
— В шкафу? Какая мудрая гадинка!
— А почему нет? Девочки постыдно себя вели. Я ничего не могла сделать.
— Вы можете что-то сделать сейчас — помогите мне привести в порядок эту ужасную комнату. Не хочу, чтобы завтра утром слуги заметили что-то необычное.
— А что мы скажем миссис Эпплъярд?
— Ничего.
— Ничего?
— Вы меня слышали! Ничего не скажем.
— Вы меня поражаете! Их следовало бы высечь.