Джоан Дидион – Играй при любом раскладе (страница 2)
Факты изложены. Сейчас я лежу на солнце, раскладываю пасьянс, прислушиваюсь к шуму волн (море внизу, за обрывом, но мне не разрешают купаться, только по воскресеньям и с сопровождением) и наблюдаю за колибри. Я стараюсь не думать о смерти и о водопроводе. Стараюсь не слышать гул кондиционера в той спальне в Энсино. Стараюсь не жить ни в Силвер-Уэллсе, ни в Нью-Йорке, ни с Картером. Стараюсь жить настоящим и не спускаю глаз с колибри. Не общаюсь ни с кем из знакомых, да и в целом я не в восторге от людей. Может, у меня и были все козыри на руках, но я не знала правил игры.
Элен
Сегодня я навещала Мэрайю. По крайней мере, хотела навестить. Я пыталась. Скажу честно, сделала я это не ради нее, а ради Картера, или ради Бизи, ради памяти о старых временах, или ради чего‐то еще, но не ради Мэрайи.
– Я не очень хочу с тобой говорить, Элен, – сказала она в прошлый раз. – Ничего личного, я просто больше не разговариваю.
Не ради Мэрайи.
В любом случае увидеть ее не вышло. Я проделала длинный путь, все утро собирала для нее в коробку новые книги, шифоновый шарфик, который она как‐то раз чуть не забыла на пляже (она очень рассеянна, он стоил долларов тридцать, но ей всегда было все равно), и фунт икры, может, и не белужьей, но не в ее положении привередничать, плюс письмо от Айвена Костелло и длинный репортаж о Картере из “Нью-Йорк таймс”, – можно подумать, что ей это интересно, Мэрайя ведь никогда не могла смириться с успехом Картера, – и все это ради того, чтобы она сказала, что не хочет меня видеть.
– Миссис Лэнг отдыхает, – сказала медсестра.
Видела я, как она отдыхает, видела, как лежит у бассейна в том же бикини, что и тем летом, когда убила Бизи, беззаботно лежит, прикрыв глаза рукой от солнца. Она никогда не полнеет, это свойственно эгоистичным женщинам. Я не виню Мэрайю за то, что случилось со мной, хотя это я пострадала, это я должна отдыхать, это я потеряла Бизи из‐за ее легкомыслия, из‐за ее эгоизма, но я виню ее только за Картера. Еще немного, она убила бы и его. Она всю жизнь была эгоисткой: вчера, сегодня и всегда – мир вертится только вокруг Мэрайи.
Картер
Вот парочка эпизодов, которые я хорошо запомнил.
“Я всегда завтракаю в ресторанах”, – сказал я кому‐то. Это был ужин у друзей. Мэрайя сказала бы, что они ей не друзья, она никогда не понимала дружбу, общение, обычные правила социального взаимодействия. Ей вообще трудно было разговаривать с теми, с кем она не спит.
– Я хожу в “Уилшир” или “Беверли-Хиллз”, – сказал я. – Читаю газеты, люблю побыть один за завтраком.
– Вообще‐то он не всегда завтракает в ресторанах, – сказала Мэрайя, очень тихо, ни к кому конкретно не обращаясь. – В последний раз он завтракал не дома семнадцатого апреля.
Люди за столом смотрят сначала на нее, потом отводят удивленный, встревоженный взгляд в сторону: то, как напряжены ее руки на краю стола, мешает пропустить эту фразу мимо ушей.
– Ну и хрен с ним, – сказала она, и по щекам ее потекли слезы. Отрешенный взгляд ее по‐прежнему был направлен вперед.
Другой эпизод: она играет на лужайке с дочкой, поливая ее струйками воды из пластикового шланга.
– Смотри, чтоб она не простыла, – говорю я с террасы.
Мэрайя смотрит на меня, опускает шланг и отходит к бассейну. Потом поворачивается и смотрит на девочку.
– Твой отец хочет тебе что‐то сказать, – говорит она. Голос ее абсолютно ничего не выражает.
После смерти Бизи я какое‐то время проигрывал эти и похожие сцены в голове много раз, выстраивал их, будто кадры для съемки, пытаясь упорядочить, найти закономерность. Но не нашел. Могу сказать только одно: после череды подобных сцен я осознал отсутствие перспективы сближения с Мэрайей.
1
Весь первый жаркий осенний месяц после того лета, когда она ушла от Картера (когда Картер ушел от нее, когда съехал из их дома в Беверли-Хиллз), Мэрайя колесила по автостраде. Каждое утро она одевалась с таким энтузиазмом, какого не чувствовала давно: хлопковая юбка, футболка, сандалии, которые можно быстро скинуть, когда захочется получше чувствовать педали; делала она все очень быстро: пару раз проведет расческой по волосам и соберет их в хвост – крайне важно в десять часов утра уже быть на автостраде, ведь медлить – значит подвергать себя неимоверной опасности. Не где‐то на Голливудском бульваре, не по дороге к автостраде, а именно на ней. Иначе она теряла ритм дня, его сбивчивый навязанный темп. Оказавшись на автостраде и выехав на скоростную полосу, она включала радио на полную громкость и просто ехала. Она ехала из Сан-Диего до Харбора, из Харбора до Голливуда, из Голливуда до Голден-Стейт, по Санта-Монике и Санта-Ане, по Пасадене и Вентуре. Она плыла по дороге, словно лоцман по реке, с каждым днем чутче прислушиваясь к ее течению, была внимательнее к ее поворотам, и, как лоцман в миг перед тем, как уснуть, чувствует покачивание лодки, так и Мэрайе ночью в тишине Беверли-Хиллз чудились пролетающие над головой на скорости сто десять километров в час огромные знаки:
Снова и снова она возвращалась к сложному участку южнее развязки, где, для того чтобы выехать из Голливуда в Харбор, нужно было пересечь по диагонали четыре полосы. И когда у нее наконец получилось проделать это, ни разу не затормозив и не сбившись с ритма радио, она пришла в восторг и той ночью спала без сновидений. В то время она ночевала не в доме, а у бассейна, в выцветшем ротанговом шезлонге, который остался от прошлого арендатора. Розетка для телефона там была, а укрывалась она пляжными полотенцами. Полотенца были важным пунктом. Ее тревожило чувство, что ночевки в шезлонге можно расценить как признаки
Иногда автострада кончалась на складе металлолома в Сан-Педро, или на главной улице Палпдейла, или вообще непонятно где – идеально ровный раскаленный асфальт вдруг переходил в грунтовку, вдоль которой ржавели заброшенные сараи.
Когда такое случалось, Мэрайя не мешкала и ловко разворачивала машину, впервые ощущая под собой тяжесть затормозившего автомобиля, старалась не отрывать глаз от дороги, от огромных свай, от сетки рабицы, от ядовитого олеандра, от светящихся указателей – от того организма, который притуплял все ее рефлексы, поглощал все ее внимание.
Чтобы не приходилось останавливаться перекусить, она брала с собой вареные яйца. Она могла почисть и съесть их на скорости семьдесят миль в час (разбить скорлупу о руль, никакой соли, от нее отеки; что бы ни случилось, она заботилась о фигуре) и запить кока-колой, которую она покупала на заправках. Она стояла на горячем асфальте, пила колу из бутылки, а затем ставила ее обратно на стойку (она старалась, чтобы работник заметил этот жест – демонстрация ответственности, никаких консервных банок из‐под сардин в раковине), а потом подходила к краю тротуара и стояла, пока солнце сушило ее влажную спину. Чтобы услышать собственный голос, она иногда заговаривала с работником заправки, просила порекомендовать фильтры для масла, спрашивала, какое давление должно быть в шинах, какой самый короткий путь до бульвара Футхилл в Уэст-Ковине. Потом она затягивала хвост потуже, споласкивала солнечные очки в питьевом фонтанчике и снова садилась за руль. Весь первый жаркий осенний месяц после того лета, когда она ушла от Картера, когда Картер ушел от нее, когда Картер съехал из их дома в Беверли-Хиллз, когда в городе был не лучший сезон, Мэрайя намотала на “корвете” семь тысяч миль.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.