Джо Сипл – Последнее желание мистера Макбрайда (страница 3)

Я кладу приставку назад в коробку и сажусь, чтобы перевести дух. Меня словно ударили под дых. Двадцать лет – долгий срок. Но некоторые воспоминания сохраняются нетронутыми и могут вернуться с неожиданной силой.

Я начинаю закрывать коробку и вдруг вижу блокнот. Обычно блокноты не привлекают внимания, но ему не место среди этих вещей. Зачем Мюррею этот блокнот? И почему он положил его в коробку с моими вещами?

Руки у меня дрожат. Я открываю потрепанный блокнот и начинаю читать.

16.08: Сегодня познакомился с мальчиком. Нашел его список. Хочу вернуть.

17.08: Встретился с Джейсоном Кэшменом. Вообще-то встретился с ним раньше, но по-настоящему познакомился только сегодня. Помог отец Джеймс. Называет меня «чуваком». Нужно его кое-чему научить. Ему не хватает уважения, но он тяжело болен. Наверное, он хороший парень.

На каждой странице Мюррей своим косым почерком описывает нашу дружбу. Короткие, рубленые фразы. Мне хочется сесть и прочитать их все, и я клянусь себе сделать это, как только окажусь в одиночестве. А пока что я просто пролистываю страницы, проглядывая слова, не читая их. Мне просто хочется сделать это.

Но когда страниц остается совсем мало и я приближаюсь к концу, что-то в записях меняется. Они становятся длиннее. Предложения становятся полными, связываются в длинные абзацы. Почерк становится более неразборчивым, и все говорит о спешке. Я не могу сдержаться, останавливаюсь почти в самом конце и читаю целиком:

Ради чего все это? Не могу не задаться этим вопросом. Старый, измученный человек, больше тоскующий по Дженни, чем по воздуху, готовый встретиться со святым Петром, вдруг встречает мальчишку – и все меняется. Жизнь снова обретает смысл – вот для чего! Но Господь Бог сыграл с ним дурную шутку, и я не понимаю почему. Я сделал все, что мог. Но мне хотелось бы сделать больше. Как вам это понравится? Я хочу загадать желание. Точно как Джейсон, у которого их пять. Мне сто лет – и у меня есть желание для себя. Может быть, это эгоистично и бесполезно, но так оно и есть. У меня есть желание.

И вот какое: я хочу, чтобы этот мальчик как-нибудь выжил. Получил сердце, которого так ждет. И я хочу, чтобы он вырос и состарился, как я. А больше всего я хочу, чтобы он встретил кого-то, как я когда-то встретил его. Хочу, чтобы он познал радость и удовлетворение… и да, хочу, чтобы он почувствовал любовь, такую же, какую я чувствую к этому мальчишке.

И если у меня есть право на одно последнее желание, я желаю, чтобы Джейсон смог встретить собственного Джейсона Кэшмена. И тогда он поймет, почему жизнь имеет смысл. У него появится цель и смысл – он сам когда-то дал их мне. Это всего лишь желание умирающего старика, но все же это мое желание.

Когда я спускаюсь, Бетти смотрит на меня странно. На ее лице страх и смущение. Но когда она видит мое лицо, эти чувства сменяются симпатией. Она протягивает мне дымящуюся кружку кофе, но я качаю головой:

– Извините, я не могу остаться. – В руках я держу коробку со своими вещами. – Можно мне взять это с собой?

Бетти внимательно читает имя на выцветшей картонной коробке:

– Это ваше?

Я киваю, и она, нахмурившись, смотрит на коробку:

– Вряд ли хозяин знает о ней. Если она вам полезна, можете ее взять.

Интересное выражение «полезна». Хотелось бы мне, чтобы это было мне полезно.

– Спасибо, что пустили меня, Бетти.

Мне хочется сказать больше. Рассказать, что я нашел. Рассказать обо всем, что произошло со мной, Тиган и Мюрреем. Но мне перехватывает горло, и я не могу сказать ничего. Я пытаюсь выразить свою благодарность взглядом. И ухожу из старого дома Мюррея.

Глава 3

Док Китон сказал, что сегодня я должен пойти на урок живописи, и я пошел. Не думаю, что добрый доктор знал, куда меня отправляет. Но он хотел, чтобы я больше общался, и я пошел. Многое в жизни зависит от того, куда мы решаем идти и кого там встречаем. Важны две вещи: куда и с кем. Именно это все меняет.

Подойдя к машине, я ставлю коробку на заднее сиденье и делаю долгий глубокий вдох. Мне снова нужно думать, куда ехать. Так странно не иметь дома. Я знаю, мама всегда говорит, что ее дом – мой дом, и, похоже, это действительно так. Но теперь дом принадлежит ей и Коллинзу – как и все последние двадцать лет. Мне всегда там рады, но я гость. Дом больше не мой. Моим «домом» стала длинная череда отелей. Теперь эта жизнь осталась позади, и дома у меня больше нет.

И я иду в католическую церковь – совсем рядом со старым домом Мюррея. Я не знаю, там ли еще человек, которого я надеюсь найти, но что-то подсказывает, что само каменное здание не существовало бы, если бы его там не было.

И действительно, стоит мне войти, и я сразу же вижу отца Джеймса Гонсалеса в калейдоскопе цветных отблесков витражей. Священник подметает каменный пол у входа. Мы смотрим друг на друга. Я сразу же его узнаю. Темная борода поседела, волосы немного поредели, но глаза остались такими же пронзительно-черными, какими я их запомнил.

Он узнает меня не сразу – и неудивительно. Когда мы познакомились, он был взрослым мужчиной средних лет. Сейчас он постарел и поседел. Но все еще остался таким, каким я его знал. Я же в то время был десятилетним мальчишкой. В последующие годы я встречался с ним несколько раз, когда мама водила меня в церковь, считая, что нам следует ходить туда, куда ходил Мюррей. Отец Джеймс узнает меня не сразу, но потом широко улыбается и распахивает руки для объятия. Я подхожу и крепко обнимаю его.

– Надо же! Это же сам Просперо, мастер невозможного! – восклицает он.

Я хмыкаю:

– Вообще-то нет. Больше нет.

Священник пристально смотрит на меня, и я поясняю:

– Когда-нибудь я вернусь к выступлениям. Это же моя работа. Но пока что мне нужно кое с чем разобраться.

– Так вот почему вы здесь, – понимающе кивает отец Джеймс.

Я пожимаю плечами.

– Пойдемте ко мне, – предлагает отец Джеймс, поворачивается, делает несколько шагов и тут же останавливается, словно пораженный некоей мыслью. – Сначала стоит пять минут помолиться. Что-то подсказывает мне, что вам это будет полезно.

Я пытаюсь возразить. Сказать, что не верю в Бога так, как он. На мои молитвы точно не будет ответа. Но отец Джеймс уже повернулся и скрылся из виду, прежде чем я успел что-то сказать. Мне не хочется его обижать, я сажусь на скамью и погружаюсь в среду, которая когда-то дарила такое утешение.

Это место всегда дарило утешение – в десять часов воскресными утрами. Но утешение было относительным. Учитывая все, что я пережил до трансплантации, меня никогда не тянуло к религии. Я считал, что, раз мне осталось мало, глупо тратить время на молитвы о чуде, которое едва ли может случиться. Нужно просто жить. А потом чудо произошло. Но какой ценой! И эта цена определила каждое мгновение моей последующей жизни. И когда я сегодня пришел в церковь, то не за Богом – мне нужен был лишь посланник Божий. Человек, который помог мне найти Мюррея. То есть помог Мюррею найти меня.

Несколько минут я притворяюсь, что молюсь, потом поднимаюсь и подхожу к отцу Джеймсу. Я оказываюсь в небольшом кабинете. Священник заканчивает телефонный разговор:

– Спасибо, Хуан, я очень это ценю… – Отец Джеймс кладет трубку и улыбается мне: – Я рад, что вы здесь. Я часто думал, что с вами случилось… после… – Он следит за моей реакцией. Хочет понять, что я чувствую. Но я много часов тренировал стоическое выражение лица – не меньше, чем свои фокусы. В конце концов священник продолжает: – Конечно, я слышал о вашей карьере. Но я имею в виду личное. Как у вас с личной жизнью?

– Личного у меня немного, – отвечаю я. – Наверное, поэтому я сейчас здесь.

Отец Джеймс изо всех сил пытается пробить мою броню непроницаемости, а потом говорит нечто самое удивительное и точное, что только можно сказать:

– Вы чувствуете пустоту? Или вину?

Если бы моя челюсть в буквальном смысле рухнула на пол, это удивило бы меня меньше, чем его слова. Откуда он мог знать о пустоте, пожиравшей меня с того момента, когда на моем последнем выступлении опустился занавес? И о чувстве, не оставлявшем меня каждый день жизни, о чувстве, что это Тиган должна была жить. Не я. У меня было больное сердце. Я должен был умереть. Но Тиган… Тиган была идеальной. Это она должна была двадцать лет делиться своим совершенством с миром. А я украл у нее эту возможность.

Отец Джеймс смотрит на меня, и я буквально ощущаю, что он слышит каждое слово, звучащее в моей душе. Он грустно кивает:

– Боюсь, мне нечего сказать, чтобы утешить вас. Я видел немало душевной боли и прекрасно знаю, что слова не обладают такой силой. По крайней мере мгновенной. Но помочь все же можно. Ваш старый друг нашел это, пока не стало слишком поздно.

– Мюррей?

– Да, Мюррей.

– И что же он нашел?

Отец Джеймс наклоняется, пристально глядя мне в глаза:

– Цель.

Я качаю головой. Именно об этом Мюррей писал в дневнике. Но как человеку найти цель? Я потратил кучу времени и сил, сосредоточившись на достижении одной всеобъемлющей цели. Я даже не знаю, кто я без нее. Это цель?

– А сбор денег для бездомных? Вы же занимались этим все эти годы, верно? И это стало для вас целью жизни? Почему бы не продолжить, если это важно для вас?

Я изо всех сил пытаюсь сдержать гнев, но мне не удается.

– Это было важно, потому что таким было пятое желание Тиган. Я знаю, что должен был делать это для нуждающихся и бедных, но все было не так. Я делал это для Тиган. Только для Тиган. Теперь, когда я собрал столько, сколько она хотела, все изменилось.