Джо Лансдэйл – Пойма (страница 56)

Мы с Том нет-нет да смывались из дома и наведывались к хижине Моуза. Там то и дело находили то рыбу на гвозде, то какую-нибудь диковинную штуку со дна реки.

Я рассудил, что кто-то приносит Моузу подарки, возможно, не зная, что тот погиб. Но, может, их оставляют и по какой-нибудь другой причине.

Мы добросовестно подбирали всё, что находили, и возвращали реке, задаваясь вопросом: может, это Человек-козёл оставляет здесь всё это добро, и если да, то зачем? Возможно ли, что такому чудищу чем-то нравится Моуз? А может быть, все эти вещи — приношение дьяволу, как в рассказе мисс Мэгги про Странника? Это, конечно, не виски с мочой, но почём знать — вдруг дьяволу по нраву рыба и речной мусор?

Мы огляделись в поисках признаков того, что здесь побывал Человек-козёл, но нашли только отпечатки чьих-то крупноразмерных ботинок. Никаких следов копыт.

Порой мы оба чувствовали, что за нами кто-то наблюдает. Я всегда брал с собой дробовик в надежде, что старина Человек-козёл покажется хоть на миг и даст мне хоть раз в себя пальнуть. Никакая сыскная работа не справится с тем, что решит один-единственный выстрел из дробовика.

Как-то раз мы спустились к реке, и Том пронзила догадка:

— А что, если дьяволу никакие выстрелы нипочём?

Об этом я как-то не подумал. А стоило бы. В конце концов на то он и дьявол!

Мы убрались оттуда куда менее уверенные в себе — не важно, что у нас было ружьё, — и не возвращались к хижине ещё долгое время. Следующие несколько дней я задавался вопросом, появляются ли на гвоздях свежие рыбы и новые предметы из реки — и о чём думает их добытчик, когда возвращается и видит, что они никуда не делись? А может, он следил за нами всё это время из своего лесного укрытия? Эта загадка оказалась слишком трудной для моего куцего ума, и в конце концов пришлось отложить её в сторону.

23

Лето продолжалось и делалось всё жарче и жарче, а горячий воздух окутывал голову, словно дважды свёрнутое одеяло, причём иногда казалось, что это одеяло горит и наполняется дымом.

С такой погодой в полдень почти не хотелось шевелиться, и на время мы перестали бегать к реке даже на рыбалку и вообще не уходили далеко от дома.

Четвертого июля, на День независимости, в нашем городке решили провести празднество. Мы с Том были в восторге, потому что программа обещала шутихи, римские свечи и иные всевозможные фейерверки, а также, конечно, горы домашнего угощения.

А ещё сильнее радовало то, что в городе собирались показать какую-то кинокартину.

Время от времени в разговорах всё ещё проскальзывала тема об убийце, но по большей части все сошлись на том, что виновником следует считать Рыжего, а поскольку и машину его нашли в лесу, и дом его, как кажется, остался без хозяина — хотя в общем-то это всегда так было, — то поползли слухи, что папа был близок к его вычислению, поэтому-то Рыжий и скрылся.

Похоже, такое объяснение вполне устраивало народ, потому что людям хотелось в него поверить. Было легче засыпать по ночам, пробираться в нужник при свете луны или проверять на реке донные ярусы, когда думаешь, что убийцы давно уже нет.

Женщинам было немного проще засыпать в своих постелях, даже при том что они уже привыкли запирать окна и двери, чего никогда не делали до появления Душегуба из поймы.

Даже папа, мама и бабушка в конце концов поверили, что это был Рыжий. Это казалось предельно логичным.

Мы же с Том держали ухо востро и ждали возвращения Человека-козла во всякое время. Как представлялось нам, он просто отлёживается себе в лесу да поджидает, когда же всё утихнет, а вот будут люди меньше всего к этому готовы, тогда он и нанесёт удар.

Но Четвёртого июля, в день мороженого, фейерверков и показа кинофильмов, мы утратили бдительность. Мы и раньше, безусловно, её иногда теряли, и это сходило нам с рук. Да и как могло что-то случиться в этот жаркий и праздничный июльский день — при всех тех чудесах, которые мы с таким нетерпением предвкушали?

Гулянье состоялось к вечеру, перед наступлением темноты. Главную улицу перекрыли — при тогдашнем редком уличном движении это не составило никаких проблем. Прямо на улице расставили столы с угощением на блюдах — арбузами, мороженым из свежих сливок и прочими лакомствами, и, после того как баптистский проповедник произнёс короткую речь, каждый взял себе по тарелке, пошёл вокруг стола и набирал себе, сколько душе угодно.

Помню, папа сказал маме: хорошо, мол, что столы сегодня такие богатые — не только потому, что можно наесться до отвала, но и потому, что проповедник не стал особенно утомлять публику своим красноречием. Всем было известно, что преподобный — не дурак пожрать.

Я отъел по кусочку почти от всего, преимущественно налегая на толчёный картофель с подливкой, котлеты, яблоки и пироги с грушевой начинкой. Том поглощала кексы, торты и больше ничего, разве что умяла кусок арбуза, который помог ей разрезать Сесиль.

Между столами амфитеатром расставили стулья, а за стульями соорудили временные подмостки. На них пела и играла на гитарах и скрипках горстка музыкантов; посреди перекрытой улицы собрались мужчины и женщины и кружились в танце под их музыку. Танцевали и мама с папой, и бабушка с мистером Груном. Доктор Тейлор держал за руки Том и танцевал с ней. Он был такой большой, а она — такая маленькая, и это было всё равно что взять за передние лапы собаку и заставить скакать на задних. У доктора был радостный вид, хотя, по слухам, он очень сокрушался из-за Луизы Канертон.

Я всё ждал, когда же появится мистер Нейшен со своими сынками, — обыкновенно ведь они не упускали случая набить желудок и выпить за чужой счёт, — но их нигде не было. Догадываюсь, это было из-за папы. Может, мистер Нейшен и производил впечатление крутого мужика, может, и любил вести себя громко и вызывающе, но то приснопамятное топорище его приструнило, а стараниями мистера Сампшена по городу разошлась соответствующая молва — и ещё долго после смерти отца из уст в уста передавали рассказ об этом избиении, будто видели его своими глазами, и со временем эта легенда присоединилась к байке о свиньях мистера Криттендона и постепенно прочно заняла место в своде местной мифологии.

Сгустились сумерки, музыка смолкла, и начался фильм. Это было какое-то старое кино. Немое, про ковбоев и со стрельбой. Навес, под которым его крутили, полнился криком, гиканьем и пьяными возгласами парней, озвучивающих безголосых героев.

Наконец, когда дело уже совсем близилось к ночи, устроили фейерверк. Хлопали шутихи, взрывались высоко над Главной улицей ракеты и римские свечи, разлетались в ночном небе огненной радугой и с шипением угасали.

Том бросила Тейлора — он нашёл себе молоденькую пару для танцев, мисс Буэллу-Ли Бердуэлл — и сидела теперь на коленях у Сесиля, прихлопывала в такт музыке, подпрыгивала вверх и вниз и ждала, когда же на бархатисто-чёрном небе распустится очередной пламенный цветок.

Помню, я увидел, как один яркий сполох не растаял сразу, а понёсся к земле, будто падающая звезда, и, по мере того как мой взгляд следил за его полётом, приземлился за спиной у Сесиля и Том. Его прощальная вспышка озарила улыбку на лице у Том, Сесиля, держащего её руками за плечи и покачивающего её на ноге в такт мелодии. А поблизости, у стола с угощением, стоял, опустив руки в карманы, доктор Стивенсон.

Я и раньше заприметил, как он двигается среди танцующих пар, но сам не танцует, а только петляет между ними, словно прошивая невидимой ниткой. Теперь он стоял, скорчив свою обычную угрюмую мину, и глядел на Том у Сесиля на коленях, а на его одутловатом лице бисеринками выступала испарина.

А над ним и вокруг него всеми красками взрывалось небо.

Когда поздно вечером мы вернулись домой, спать никому не хотелось и мы ненадолго сели во дворе под большим дубом и хлебнули капельку яблочного сидра. Было очень весело, но меня по-прежнему преследовало неприятное чувство, будто за нами кто-то подглядывает.

Я пристально осмотрел лес, но ничего не увидел. Том, похоже, ничто не тревожило. Мама, папа и бабушка тоже не проявляли никаких признаков волнения. Но меня это не успокоило.

Немного погодя на опушке леса показался опоссум, зыркнул на нашу праздничную пирушку и снова пропал во тьме. Я выдохнул с облегчением.

Папа вынул свою старенькую гитару, и они с мамой исполнили несколько песен, потом он играл, а мама с бабушкой пели дуэтом. Время от времени им подвывал Тоби.

После этого мама расположилась у папы на коленях, и они вместе с бабушкой принялись рассказывать истории. Папа припомнил байку про какого-то старого стрелка с Дикого Запада, которого похоронили вместе с его конём. И будто бы никто, кроме него, на этом коне никогда не ездил, так что когда его ранили во время полицейской облавы, то он сперва застрелил коня, а потом застрелился сам, не желая, чтобы его поймали, а конь достался другому. Поисковый отряд, посланный по его душу, нашёл стрелка и похоронил его в одной могиле с животным, и, как рассказал папа, кое-кто из его родных утверждал, будто в определённые дни в году видели они, как этот старый бандюга сломя голову несётся верхом по дороге, а когда добирается до места своего погребения, так тотчас же исчезает.

Бабушка поведала, что ещё от своей бабушки слышала: когда кто-то находится при смерти, в комнате у него появляется голубь. И до самой смертной минуты этот голубь якобы кружит над умирающим, а потом взмывает под потолок и пропадает из виду, но ещё какое-то время можно слышать хлопанье его крыльев. Её бабушка говорила, будто этот голубь прилетает, чтобы унести с собой душу.