Джо Лансдэйл – Повести и рассказы (страница 187)

Я сказал:

— Что ж, если вы не мои добрые друзья…

— А ты забавный, ниггер, — заметил громила.

— Раскусили. Я уеду на первом же пригородном автобусе.

— Готов поспорить.

— Толстяк за стойкой внизу не платит вам столько, чтобы вы стали со мной разбираться, — заметил я.

— Иногда, когда нам скучно, мы делаем это просто так.

— Да неужели?

— Ага, — сказал тощий.

Тогда я увидел, что он достал из кармана бритву. У меня тоже была бритва, но орудовать ею было мерзко. Он держал ее закрытой.

Большой парень с золотым зубом размял пальцы и сложил их в кулак. Я понял, что у него нет ни пистолета, ни бритвы. А может, ему просто нравилось избивать людей голыми руками. Как это нравилось мне.

Они пошли в мою сторону, и тощий парень раскрыл свою бритву. Я достал из-под пальто пистолет и сказал:

— Лучше убери ее обратно в карман. Потом используешь ее по назначению.

— Ой, а я как раз собирался это сделать, — сказал он.

Я нацелил на него свой сорок пятый калибр.

Громила заметил:

— Пистолет один, а нас двое.

— Так и есть. Но я им быстро управляюсь. И, честно говоря, я знаю, что один из вас в итоге умрет. Только еще не определился, кто именно.

— Ладно, — сказал громила, улыбаясь. — Хватит.

Он обернулся на тощего парня с бритвой. Тот убрал ее в карман, они развернулись и стали спускаться с лестницы.

Я встал у лестницы и прислушался. Я слышал, как они спускались, но вдруг они остановились. Так я решил.

Потом я услышал, что эти дебилы торопятся обратно. Они были не такие хитрыми, какими себя считали. Первым парашютистом, если так можно сказать, оказался громила, который вбежал с лестничной площадки. Я ударил его прикладом по затылку, прямо в основание черепа. Он как-то по-лягушачьи подпрыгнул, отлетел в коридор, ударился головой о стену, опустился и лег так, будто все это время только и хотел попрыгать и вздремнуть.

Второй явился с бритвой. Он щелкнул ею и увидел у меня в руках пистолет.

— Куда бы, по-твоему, он мог деться? — спросил я. — Может, в отпуск уехал?

Я пнул его в пах так сильно, что тот выронил бритву и опустился на колени. Затем я убрал пистолет.

— Хочешь еще, приятель?

Он поднялся и подошел ко мне. Я ударил его правой — да так, что он вылетел из окна. По всему коридору рассыпалось стекло.

Я подошел туда и выглянул наружу. Он лежал на полу пожарного выхода головой у ограждения. Он посмотрел прямо на меня.

— Ты сумасшедший, членосос. Что, если бы здесь не было пожарного выхода?

— Тогда твоя задница проломила бы кирпичи внизу. И это все еще можно устроить.

Он быстро поднялся и поскакал вниз по лестнице, будто белка. Я наблюдал за ним, пока он не добрался до земли и, хромая, прошел по переулку между двумя перевернутыми мусорными баками и недоношенным щенком.

Я поднял его бритву и положил в карман к своей. Затем вышел с площадки и пнул громилу по голове просто потому, что у меня была такая возможность.

Я постучал в дверь. Никто не ответил. Но я слышал, как изнутри доносились какие-то звуки. Они были похожи на музыку с пластинки, но немного отличались и были тише, будто раздавались на расстоянии.

На мой стук никто не ответил, поэтому я вставил ключ в замок, открыл дверь и вошел внутрь.

У меня чуть не сперло дыхание.

В комнате оказалось душно и воняло плесенью, гнилью и чем-то, давно испортившимся. По сравнению с этим запахом вареные свиные ноги, писающий кот и гнилые зубы ублюдка снизу показались мне благоуханием.

Тути лежал на кровати. Его глаза были закрыты. Он был одним из тех парней, которые всегда одеваются с иголочки, но теперь его рубашка была помята, испачкана, со следами пота на шее и под мышками. Штаны тоже были омерзительны. Туфли были надеты на босу ногу. Он выглядел так, будто кто-то поджег его, а потом сбил пламя толстой палкой. Его лицо походило на череп — он сильно похудел, а из-под одежды было видно, что он стал костлявым, как скелет.

На простыне, где лежали его руки, были пятна крови. Его гитара стояла рядом с кроватью, а на полу валялись кипы блокнотов с нотами. Пара из них были открыты — они были полностью исписаны. Черт, а я даже не знал, умеет ли Тути писать.

Дальняя стена номера была исписана черной и красной краской — на ней были нарисованы разные ноты и символы, которых я раньше никогда не видел, закорючки, круги и рисунки линиями. На стене тоже была кровь, вероятнее всего, из кровоточащих пальцев Тути. Две открытые банки с краской — красной и черной — стояли на полу с кистями. Краска брызнула на пол и засохла горбатыми пузырями. Вся гитара была в пятнах крови.

Заведенный проигрыватель, стоящий на прикроватной тумбочке, играл какую-то странную музыку. Я подошел прямо к нему, поднял иглу и убрал ее в сторону. И уверяю, когда я проходил по комнате, чтобы добраться до проигрывателя, у меня было ощущение, будто я пробираюсь по грязи со связанными лодыжками. Мне казалось, что чем ближе я подходил к нему, тем громче играла музыка и тем хуже я себя чувствовал. В висках стучало. Сердце бешено колотилось.

Когда я поднял иглу и музыка смолкла, я подошел к Тути и дотронулся до него. Он не пошевелился, но я видел, что его грудь поднимается и опускается. Если не считать ран на руках, с ним вроде бы все было в порядке. Он крепко спал. Я поднял его правую руку, повернул и взглянул на нее. На пальцах были глубокие порезы, будто до самых их кончиков прошлись бритвой. Я сразу понял, что это от игры на гитаре. Меня поразило, что для того, чтобы получить такое звучание, ему действительно пришлось вонзить в гитару свои пальцы. И судя по тому, как выглядел его номер, он занимался этим без перерыва до недавнего времени.

Я потряс его. Его глаза дрогнули и наконец открылись. Они были налиты кровью, а под ними проявились темные круги.

Увидев меня, он вздрогнул, а его глаза начали вращаться, как у той детской игрушки, где нужно постараться загнать шарики в отверстия. Мгновение спустя они успокоились, и он спросил:

— Рики?

Это была одна из причин, почему я его ненавидел. Мне не нравилось, когда меня называли Рики. Я сказал:

— Привет, говнюк. Твоя сестра за тебя сильно переживает.

— Музыка, — сказал он. — Включи музыку обратно.

— Ты называешь это музыкой? — спросил я.

Он сделал глубокий вдох и скатился с кровати, чуть не сбив меня в сторону. Потом я увидел, как он дернулся, будто увидел грузовик, несущийся прямо на него. Я повернулся. Лучше бы это и вправду был грузовик.

Попробую рассказать, что я увидел. И не только увидел, но и почувствовал. Оно было в воздухе, которым мы дышали и который проходил внутрь моей грудной клетки, словно множество мышей в шубках из колючей проволоки. Стена, на которой Тути рисовал все это дерьмо, затряслась.

А потом стена перестала быть стеной. Она превратилась в длинный коридор, нечистый, как первородный грех. Там что-то двигалось. Оно скользило и издавало шлепающие звуки, напоминая старого пьяницу, который очень хочет выпить еще. Там были звезды. Грязные звезды, совсем не похожие на те, что я видел в ночном небе. А луна цвета рыбьего глаза, истекающего кровью, висела на заднем плане, бросая свет на что-то, что двигалось в нашу сторону.

— О, Господи! — воскликнул я.

— Нет, — возразил Тути. — Это не он.

Тути подскочил к проигрывателю, поднял иглу и завел пластинку. Оттуда раздался этот гнилой звук, который я слышал у Алмы Мэй, и я понял, что то, что я услышал, когда вошел в его номер, было заключительной частью этой же пластинки, которую я не слышал до этого.

Музыка скрежетала и завывала. Я наклонился, и меня стошнило. Я упал на кровать, пытаясь подняться, но мои ноги были словно старые ершики для чистки труб.[50] Пластинка выжала из меня все соки. А потом я увидел это.

То, что там было, невозможно описать. Это было… какое-то существо. Оболочка, окутанная тенью со ртами-присосками, молотящими щупальцами и множеством ножек на цокающих копытах. Продолговатой формы голову облепили красные и желтые глаза, которые будто ползали. Тени кружились вокруг этого существа, образовывая воронку. У него был клюв.

Точнее, клювы.

Оно вышло прямо из стены. Щупальца ударились рядом со мной. Одно коснулось моей щеки. Ощущение было такое, будто меня ошпарили горячим жиром. Тень отделилась от этого существа, упала на половицы, покраснела и побежала по полу, будто поток крови. В ней извивались насекомые и личинки, а музыка достигла такой громкой и странной ноты, что я стиснул зубы и почувствовал себя так, будто мои внутренности скручивались, будто меня тщательно выстирали. А потом я потерял сознание.

Когда я пришел в себя, музыка еще играла. Надо мной наклонился Тути.

— Этот звук… — начал я.

— К нему привыкаешь, — оборвал меня Тути. — Но это существо не может привыкнуть. Или может, но не сразу.

Я посмотрел на стену. Никакого прохода там не было. Это была просто стена, расписанная краской и покрытая пятнами крови.

— А что, если музыка останавливается? — спросил я.

— Я засыпаю, — ответил Тути. — Когда пластинка выключается, оно выходит.

Я не сразу нашел, что сказать. Наконец я поднялся с пола и сел на кровать. Я ощупал щеку в том месте, где меня ударило щупальце. Она пульсировала, и я почувствовал нарыв. На голове выросла шишка от падения.