Джо Лансдэйл – Повести и рассказы (страница 183)
Я достал нож, перерезал мулу глотку. Он еще не застыл, наружу вытекло достаточно крови, так что мы прижались губами к разрезу и высосали, сколько могли. На вкус кровь оказалась лучше, чем и думал, и нам с нее малость полегчало, но все равно нас было только двое, так что мы не стали трудиться разводить костер и жарить потроха.
Нам было слышно, как они хохочут и режут мясо, и, думаю, у них был при себе мескаль[49], потому что через некоторое время они принялись распевать песню белых «У Мэри был барашек», и распевали они ее часа два подряд без перерыва.
— Черт бы побрал этих миссионеров, — говорю я.
Через некоторое время один из них взобрался на дохлую лошадь, спустил свои штаны и повернулся к нам задницей. Задница в лунном свете выглядела мертвенно-белой, не менее белой, чем у любого ирландца. Я прицелился в него, но почему-то не смог спустить курок. Как-то все-таки неправильно было стрелять в пьяницу, который показывает жопу. Потом он развернулся и принялся ссать, делая при этом такие движения бедрами, как будто имеет свою скво. И еще громко ржал. Ну, с меня хватило. Пристрелил я этого сукина сына. Целился я ему в хер, но попал, по-моему, все-таки в брюхо. Он свалился вниз, пара апачей выбежали из круга, чтобы забрать его, и Каллен подстрелил одного из них, а оставшийся перепрыгнул через конские туши и исчез за ними.
— Мало того что они нас убить собираются, — говорит Каллен, — так они над нами еще и издеваются!
Мы еще немного полежали так. Каллен говорит:
— Наверно, надо помолиться об избавлении…
— Угу, молись в одну руку, сри в другую и погляди, какая наполнится первой!
— Что-то не хочется мне молиться, — говорит он. — И срать тоже. По крайней мере сейчас. А помнишь, как мы с тобой познакомились? Я тогда…
— Помню, — говорю я.
Ну, в общем, ждали мы, ждали, пока нас окружат, но, как и говорил полковник Хэтч, с апачами никогда не угадаешь. Мы пролежали там всю ночь, но так ничего и не случилось. Стыдно признаться, под утро я задремал, а когда я проснулся, был уже ясный день, и никто не перерезал нам глотки и не тронул наших скальпов.
Каллен сидел, скрестив ноги, и смотрел в сторону апачей. Я говорю:
— Черт, Каллен! Ты извини. Я тут заснул.
— Да ничего. Они ушли.
Я сел и огляделся. Лошади были на месте, над ними жужжали тучи мух, несколько здоровенных птиц выклевывали глаза нашему мулу и уже примеривались к нам. Я шуганул их и говорю:
— Чтоб мне пропасть! Просто взяли и исчезли, что твой бродячий цирк!
— Ага. Просто как-то в голове не укладывается. Мы же были вот они, как на блюдечке. Я так понимаю, они решили, что потеряли уже достаточно людей из-за пары солдат-бизонов. А может, и впрямь птица какая над ними пролетела, как и говорил полковник Хэтч, пролетела и сказала — мол, валите домой, парни.
— А я так понимаю, что они просто были слишком пьяны, чтобы продолжать охоту, проснулись с жуткого бодуна и убрались куда-нибудь в тенек отсыпаться.
— Ну, может, и так, — согласился Каллен. А потом спрашивает: — Слышь, а ты это серьезно, насчет того, что я один из лучших солдат и все такое?
— Ну ты же знаешь, что да.
Ну, ты, конечно, не полковник, но все-таки я это ценю. Потому что прямо сейчас мне совсем не кажется, что я один из лучших.
— Мы сделали все, что могли. Это Хэтч напортачил. Не следовало ему так разделять отряд.
— Не думаю, что он будет того же мнения, — говорит Каллен.
— Думаю, что нет, — говорю я.
Мы нарезали кусков мяса из туши мула, развели костерок и на били себе брюхо, а потом пошли прочь. Жара была страшная, а мы все шли и шли. Когда стемнело, я занервничал: думаю, вдруг апачи вернутся? Вдруг окажется, что они просто играют с нами, как кошка с мышью? Но апачи так и не появились, и мы по очереди стали спать на жесткой земле.
На следующее утро снова было жарко. Мы пошли дальше. Спина у меня ныла, я еле волочил свою задницу, а ног вообще не чувствовал. Я жалел, что мы не захватили с собой мяса. Я был такой голодный, что мне мерещилось, будто по земле скачут кукурузные лепешки. И когда мне уже стали мерещиться озера с прохладной водой и толпы солдат, пляшущих в обнимку друг с другом, я увидел нечто более материальное.
Сатану.
Я говорю Каллену:
— Эй, ты видишь большую вороную лошадь?
— Сатану-то?
— Ну да, его.
— Ну да, вижу.
— А пляшущих солдатиков не видишь?
— Не-а.
— А лошадь все равно видишь?
— Ага. И он выглядит бодрым и отдохнувшим. Я так понимаю, что он нашел источник и нажрался травы, сукин сын.
Сатана трусил себе рысцой и отнюдь не выглядел одиноким и заброшенным. Увидев нас, он остановился. Я хотел было свистнуть ему, но во рту у меня так пересохло, что я мог бы с тем же успехом пытаться посвистеть жопой.
Я положил винтовку на землю и пошел к нему навстречу, держа руку так, словно в ней что-то вкусненькое. Не думаю, что он на это купился, однако же он опустил голову и подпустил меня к себе. Седла на нем не было: мы расседлали их перед тем, как пошли рубить дрова, — но узда была на месте. Я взял его под уздцы, запрыгнул ему на спину — и тут он взбрыкнул. Я слетел с него и тяжело рухнул на землю. Голова у меня шла кругом. Когда я пришел в себя, то обнаружил, что этот чертов ублюдок тычется в меня мордой.
Я встал, взял его под уздцы и подвел к Каллену, который стоял, опираясь на винтовку.
— Знаешь, — сказал он, — по-моему, в глубине души ты ему нравишься.
Мы вдвоем доехали на Сатане до форта. Когда в форте увидели нас, все разразились радостными воплями. Полковник Хэтч выбежал нам на встречу, пожал нам руки, даже обнял на радостях.
— Мы нашли то, что осталось от ваших ребят, нынче утром, и зрелище было неприглядное. У них у всех были выколоты глаза, отрезаны яйца и все такое. Мы думали, что и вы двое погибли вместе с остальными. Лежите где-нибудь посреди прерии с муравьями в глазницах. Мы разозлились и принялись выслеживать этих апачей — и что бы вы думали? Они возвращались обратно, нам навстречу! Началась стычка, мы оттеснили их в сторону Пекоса. Одного мы убили, но остальным удалось уйти. Мы приехали буквально за несколько минут до вас.
— Кабы вы ехали по прямой, — говорит Каллен, — вы бы нас заметили. Но мы убили куда больше одного!
— Это хорошо, — говорит Хэтч, — и мы рады будем послушать вашу историю, как только вы напьетесь и наедитесь. Может, даже глоток виски для вас найдется. Хотя, конечно, готовить придется Бывшему Домашнему Негру, больше-то никто из нас готовить не умеет.
— Это все замечательно, — говорю я, — только мой камрад, он не Бывший Домашний Негр. Он рядовой Каллен.
Полковник Хэтч вылупился на меня и говорит:
— Ах вот как?
— Да, сэр, вот так, даже если американской армии это и не по нутру.
Черт побери, — говорит Хэтч, — ну, будь по-вашему!
А дальше почти и рассказывать-то нечего. Ну, рассказали мы, как все было, провели расследование, и провалиться мне на этом месте, если нас не представили к медалям. Самих-то медалей мы так и не дождались, потому как они не спешили раздавать награды черномазым. Ну и, откровенно говоря, думается мне, что мы их и не заслужили, этих медалей, потому как мы разбежались, точно девчонки под дождем, бросив своих. Но на это мы особо не напирали, когда рассказывали. Это могло бы подпортить историю, и к тому же, сдается мне, выбора у нас особого не было. Мы проявили ровно столько храбрости, сколько может проявить человек, не подставляясь дуриком.
Короче, нас представили к награде, а это что-нибудь да значит. Со временем Каллен был отмечен как один из лучших солдат. А это уж не то же самое, что я ему сказал. Он сделался сержантом, и хороший бы сержант из него вышел, да он пристрастился к выпивке, подпалил дохлую свинью, и за это его лишили нашивок и ему пришлось даже некоторое время провести в кутузке. Но это уж другая история.
Самому мне в кавалерии очень нравилось, и я оставался там, пока не вышел мой срок, и я собирался заново подписать контракт, и подписал бы, кабы не те китаянки, про которых я вам рассказывал. Но опять же это другая история. Это случилось со мной в 1870 году, в жарких прериях западного Техаса. Да, кстати. Когда я ушел из армии, Сатану мне разрешили взять с собой. Я к нему привык, полюбил его. Это был лучший конь, каким я когда-либо владел, и мы с ним вроде как жили душа в душу до 1872 года, когда мне пришлось пристрелить его, чтобы накормить собаку и женщин, у которых я любил больше.
Кровоточащая тень
Я сидел в кабаке «Синий свет», доедая ребрышки и слушая блюз, когда туда вошла Алма Мэй. Она тоже хорошо выглядела. Ее платье сидело на ней так хорошо, как и должно сидеть на любой женщине в мире. На ней была плоская шляпка, наклоненная набок, словно блюдо, покосившееся на ладони официанта. Каблуки придавали ее ногам устойчивость и изящество.
Освещение в этом месте было не очень хорошим, что делало его еще более привлекательным. Иногда это обстоятельство помогает мужчине или женщине завести знакомство, чего не удалось бы при свете. Но я знал Алму Мэй достаточно хорошо, чтобы понимать, что в ее случае освещение не имело никакого значения. Она хорошо выглядела бы даже в мешке и бумажной шляпе.
По ее лицу я сразу понял, что ее что-то беспокоит. Она смотрела по сторонам, будто шла по какому-нибудь мегаполису и пыталась перейти оживленную дорогу, не попав под машину.