Джо Лансдэйл – Повести и рассказы (страница 174)
— Тем более. Это в корне меняет дело. Почему бы тебе не бросить оружие, не спуститься ко мне и не сдаться? Мы вместе поедем в город и там разберемся, что к чему и что можно со всем этим сделать.
— Я был мертв еще до того, как он выстрелил в меня.
— Что? — Лобо встал на одно колено, он придерживал винчестер рукой на колене, а другой рукой по-прежнему держал уздечку.
Дил поднял ружье. Теперь он сидел прямо за камнем, дуло его ружья смотрело в небо.
Лобо произнес:
— Лучше выходи, Дил. Твоя пуля не достанет меня, а я могу тебя подстрелить. И стреляю я метко — могу попасть в задницу мухе, что летает на Луне.
Дил встал:
— Да, я слишком далеко, чтобы ты мог попасть в меня, Лобо. Что ж, я, пожалуй, придвинусь немного ближе, чтобы устранить это досадное обстоятельство, — сказал он.
Лобо поднялся с колен и бросил поводья. Лошадь не тронулась с места.
— Не будь дураком, Дил. Не будь дураком, черт тебя дери!
Дил пристроил ружье на плечо и начал спускаться с той стороны, где камни закрывали его и где Лобо не мог видеть его передвижений. Спускался он быстрее, чем поднимался, и даже не замечал, что камни сдирают кожу с коленей и голеней.
Когда Дил обошел камни, Лобо стоял почти на том же месте, только чуть отошел от лошади, держа наготове винчестер. Он стоял и смотрел, как приближается к нему Дил, голый и растерзанный. Потом сказал:
— Дил, это абсурд. В этом нет ни малейшего смысла. Я не видел тебя много лет, а сейчас должен смотреть на тебя через прицел винчестера. Дил, в этом нет смысла.
— Ни в чем нет смысла, — произнес Дил. Он пошел еще быстрее, на ходу вздергивая затвор.
Лобо постоял еще немного, потом поднял винчестер к плечу и сказал:
— Последнее предупреждение, Дил.
Дил не останавливался. Он опустил ружье к бедру и нажал на курок. Раздался выстрел, пули пролетели широкой дугой и упали на траву перед Лобо.
И тогда выстрелил Лобо.
Дилу показалось, что его толкнули. Да, так это и выглядело. Будто кто-то невидимый оказался рядом и сильно толкнул в плечо. Дальше он обнаружил, что лежит на траве и смотрит на звезды. Он чувствовал боль. Но это была совсем не та боль, какую он чувствовал тогда, когда понял, кто он на самом деле.
Мгновение спустя кто-то вынул ружье из его рук. Лобо опустился на колени рядом с ним, держа в одной руке винчестер, а в другой — ружье Дила.
— Я убил тебя, Дил, — сказал он.
— Нет, — Дил выплюнул изо рта кровь. — Нет. Для того чтобы убить, нужно, чтобы человек был жив. А я не был живым.
— Думаю, я подрезал тебе легкое, — сказал Лобо, будто немного гордясь своей меткостью. — Не надо было делать того, что ты сделал. Хорошо, что мальчик смог убежать. Он ни в чем не виноват.
— Просто еще не пришла его очередь.
Грудь Дила заполнялась кровью. Будто кто-то вставил ему в рот шланг и вливал через него кровь. Он пытался что-то сказать, но не получалось. Он только закашлялся, и немного теплой крови выплеснулось ему на грудь. Лобо приподнял его голову и положил себе на колени, чтобы ему было легче дышать.
— Твои последние слова, Дил.
— Посмотри туда, — сказал Дил.
Глаза Дила были устремлены вверх, на небо, и Лобо посмотрел туда же. Он увидел ночь, и звезды, и луну.
— Посмотри туда. Ты видишь это? — прохрипел Дил. — Звезды падают.
Лобо ответил:
— Нет, Дил, не падают, — но когда он обратил свой взгляд на Дила, тот был уже далеко.
Складной человек
Они возвращались с вечеринки, посвященной Хеллоуину, и уже давно сняли свои маски. Кроме Гарольда, никто не пил, да и он был не настолько пьян, чтобы ничего не видеть вокруг себя, — лишь настолько, чтобы почти лежать на заднем сиденье и по какой-то неизвестной причине повторять клятву верности флагу, которую он толком не помнил. Он вставлял ее в куплеты государственного гимна, а когда тот закончился, принялся горланить клятву бойскаута — он успел ее выучить до того, как его выперли из организации за поджог соседского сарая.
Несмотря на то, что Уильям, сидевший за рулем, и Джим, сидевший впереди рядом с ним, были совершенно трезвыми (как и положено баптистам), они тоже находились в состоянии послепраздничной эйфории. Они кричали, свистели и размахивали руками, а Джим спустил штаны и показал задницу черной машине с монахинями, которую они как раз обгоняли.
Странно было видеть такую машину на дороге. Джим не мог определить ее марку. У нее был какой-то зловещий вид. Она напомнила ему автомобили из старых фильмов — на таких, визжа шинами на поворотах, ездили гангстеры. Только эта была еще больше, с широкими окнами, через которые он видел монахинь — ну или, по крайней мере, мог различить, что это монахини: в машине словно расположилась целая стая пингвинов.
А произошло это так. Они нагоняли черную машину, и Джим сказал Уильяму:
— Дружище, давай к ним поближе, я им сейчас жопу покажу.
— Но они же монахини!
— Вот в этом-то и прикол, — сказал Джим.
Уильям повернул руль вправо, а Гарольд на заднем сиденье завопил:
— Большой Каньон! Большой Каньон! Покажи им Большой Каньон… Слушайте, а вы видите…
Джим спустил штаны и забрался с ногами на сиденье, так, чтобы его задница оказалась напротив окна. Когда они проезжали мимо монахинь, Уильям нажал на кнопку, и стекло опустилось. Джимова задница вывалилась наружу — торчащая из окна подрагивающая луна.
— Они смотрят? — спросил Джим.
— Смотрят, — сказал Уильям. — Только они, похоже, не очень-то удивились.
Джим натянул штаны, сел нормально и посмотрел в окно. Точно, совсем не удивились. Затем произошла странная вещь: одна из монахинь показала ему средний палец, остальные последовали ее примеру.
— Ни фига себе! Вот это монахини, — воскликнул Джим.
Теперь он смог их хорошо рассмотреть — фары выхватили из сумрака их лица, уродливые, как смерть от заразной болезни, и суровые, как погодные условия. Особой красотой отличалась та, что сидела за рулем. От такого лица часы остановятся и пойдут в обратную сторону, а дерьмо поползет вверх по кишкам.
— Ты это видел? Они мне палец показали, — сказал Джим.
— Видел, — кивнул Уильям.
Гарольд наконец вспомнил все слова гимна и теперь самозабвенно пел его, после последнего куплета без всякой паузы переходя снова к первому.
— Во имя всего святого, — взмолился Уильям. — Гарольд, заткнись.
— Знаешь что, — сказал Джим, глядя в зеркало заднего вида. — Кажется, они поехали быстрее. Они нас догоняют. Черт, а вдруг они наш номер хотят записать? А вдруг уже записали? Если они позвонят в полицию, моей провинившейся заднице не поздоровится.
— Ну, если они еще не записали номер, — сказал Уильям, — то и не запишут. Моей детке есть что показать.
Он надавил на педаль газа. Машина зарычала, будто ей не понравилось такое обращение, и рванулась вперед.
— Эй, да вы обалдели, что ли?! — завопил Гарольд с заднего сиденья.
— Пристегнись, раззява, — сказал Джим.
Машина Уильяма пожирала дорогу. Она взлетела на холм и нырнула вниз, словно дельфин, катающийся на океанской волне. Джим подумал: «Пока, пингвины», — и посмотрел назад. Автомобиль с монахинями был уже на гребне холма, его фары злобно сверкнули. Он набирал скорость и двигался почти неуловимыми для глаза рывками, как будто исподтишка воровал пространство.
— Вот это да! — удивился Уильям. — А их катафалк тоже кое-что может. Эти тетки неплохо жмут.
— Какая у них машина? — спросил Джим.
— Черная, — сказал Уильям.
— Ха! Тоже мне знаток.
— А ты сам-то знаешь?
Джим не знал. Он снова посмотрел назад. Машина с монахинями была уже близко: черный, блестящий под луной зверь на колесах нависал над машиной Уильяма, его фары заливали салон ярким белым светом. Джим ощущал себя рыбкой в аквариуме, который поставили посреди театральной сцены.